Либерализм сейчас - это крайне проигрышный политический ярлык. Мало того, что во всем мире либералы - это коммунисты, а отнюдь не сторонники либертарианства, так это слово в нашей стране уже успело обрасти крайне невыгодными историческими смыслами: связью с младореформаторами 90-х, неудачниками из оппозиционной тусовки, демократами.

Из-за этого либертарианское просвещение выглядит крайне тяжелой задачей. Обычно либертарианцы объясняют слушателю, что они, дескать, это настоящие либералы, но те, кто всем известны в качестве либералов либералами не являются, а то, что понимается под либеральными идеями с либеральными идеями не имеет ничего общего. После такого объяснения, если человек и заинтересуется либертарианством и захочет изучить его более внимательно, то он с большей вероятностью прочтет что-нибудь из трудов Кейнса, но отнюдь не Ротбарда или Хайека. То есть, вместо того, чтобы кратко и тезисно рассказать о наших идеях, мы вынуждены забивать слушателям головы путающей их ненужной информацией.

Если между колбасой и свободой народ выбирает колбасу, он не получает ни того, ни другого.
М. Жванецкий
Либерализм – это когда интересы каждого человека выше, чем интересы бюрократии – вот, что такое либерализм. И я термин «разгул либерализма» не пойму никогда. Если мы жизнь, здоровье, благосостояние людей ни во что не ставим - вот это катастрофа. Это Беслан, это «Норд-ост», это погибшие люди, это примат каких-то мифических интересов над жизнью и здоровьем личности. Как раз в России главная проблема, что жизнь человека ничего не стоит. Главная проблема, что пропал человек, и бог с ним… Разгул либерализма? Проблема и трагедия России, что власти плевать хотели на людей. У нас сейчас сгорел Дом престарелых - вы знаете, что это четвертый дом престарелых, который сгорел? Сейчас их похоронят, через два дня все забудут – вот вам и разгул либерализма. Сейчас разгул, как вы правильно сказали, коррумпированной бюрократии, разгул жестокости. Цинизма и вранья. И я считаю, что этот разгул действительно серьезный. А когда мы думаем о жизни здоровье людей – то это как раз то, что не хватает России.
Борис Немцов, ноябрь 2007г.

В книге рассказывается о том, какую роль в истории США сыграло слово "либерализм", как изменялось его значение, и как шла борьба за этот термин.

Автор: Рональд Р. Ротанда
Введение: Дэниэл Шор
Послесловие: М.Х.Хофлих
Перевод: Владимир Жилин
Книга переводится по заказу «Либертарианской партии России»

Посвящается Биллу Фривогелю,
Моему адвокату, если таковой мне когда-либо понадобится.

«Захватить» слово, которое обладает выгодными эмоциональными свойствами, такое как «демократия» – значит обеспечить себе преимущественную позицию силы. И «сдаться» слову с негативными ассоциациями – к примеру, принять термин «идеология» в качестве обозначения того, что мы высказываем по политическим вопросам – означает изначально стартовать из невыгодного положения.

Джованни Сатори, Демократическая теория

Обычный человек, ученый или обыватель, знает о лингвистических силах, воздействующих на него, не больше, чем дикарь знает о гравитации.

Бенджамин Ворф, Язык, мышление, и реальность

Эта работа о либерализме. Под либерализмом я имею в виду вариант либеральной доктрины, господствующий в современной этико-правовой и политической философии. В этом либерализме центральную роль играют понятия справедливости, честности и индивидуальных прав, и своими философскими основаниями он обязан главным образом Канту. Будучи этической теорией, которая утверждает приоритет права над благом и обычно формулируется в противовес утилитаристским концепциям, современный либерализм лучше всего было бы охарактеризовать как "деонтологический" -- устрашающее название для того, что, полагаю, окажется знакомой доктриной.

"Деонтологический либерализм" - это прежде всего теория о справедливости и о приоритете справедливости над другими этическими и политическими идеалами. Его ключевой тезис можно сформулировать следующим образом: общество, состоящее из множества индивидов, каждый из которых имеет свои собственные цели, интересы и представления о благе, лучше всего обустроено, когда оно подчиняется принципам, которые сами не предполагают никакого конкретного представления о благе; преимущественным оправданием этих регулятивных принципов служит не то, что они максимизируют общественное благосостояние или как-то иначе способствуют благу, а то, что они согласуются с понятием права - моральной категорией, не зависящей от блага и имеющей приоритет над ним.

Большинство тех, которые считаются теперь либералами – это тори нового типа. Вот парадокс, который я хочу оправдать. Чтобы доказать это, я должен сначала представить, чем были обе эти политические партии вначале, а затем я попрошу читателя извинить меня, если напомню ему уже знакомые факты, так как я иначе не могу хорошо объяснить, в чем состоит самая суть истинного торизма и истинного либерализма.

Признавая за землей, за природными факторами, за орудиями труда то, что им принадлежит, а именно способность порождать полезность, я стремился освободить все эти вещи от того, что им совсем не присуще — от способности создавать ценность, которая, способность, свойственна лишь услугам, оказываемым людьми друг другу.

Такое внесение ясности, простое и в то же время укрепляющее институт собственности, раскрывая ее истинный характер, дает науке чудодейственный факт, до сих пор, если не ошибаюсь, не замеченный ею, — факт реального, важнейшего, прогрессивного единения, сообщества людей, которое выступает как провиденциальный результат социального порядка, основанного на свободе; очевидная цель, предназначение этого порядка — привести людей, собратьев, от первобытного равенства, характеризуемого лишениями и невежеством, к конечному будущему равенству, когда люди будут жить в благополучии и руководствуясь истиной.

Если столь радикальное различение между полезностью вещей и ценностью услуг истинно как само по себе, так и в своих следствиях, то невозможно не признавать важность такого различения, ибо оно освобождает науку от утопии и примиряет враждующие между собой школы, примиряет в единой убежденности, удовлетворяющей все умы и все чаяния.

Начну с одной очень непопулярной вещи, которая не соответствует сегодняшним интеллектуальным стандартам и тем самым оказывается «анти-консенсусной», — определю свои термины, чтобы вы понимали, о чем говорю.

Позвольте мне привести словарные определения трех политических терминов — социализм, фашизм и этатизм:

Социализм — теория или система общественной организации, наделяющая общество в целом правом собственности на средства производства, капитал, землю и т.п. и контролем над ними.

Фашизм — форма правления с сильной централизованной властью, не допускающей ни какой критики или оппозиции и контролирующей в стране все сферы деятельности (промышленность, торговлю и т.д.)...

Этатизм — принцип или политика, позволяющая сосредоточить полный контроль над экономикой, политической жизнью и смежными сферами в руках государства за счет личной свободы'.

Очевидно, что «этатизм» - это более широкий, родовой термин, а два других — его разновидность. Очевидно также, что этатизм — господствующее политическое направление наших дней. Какая же из двух разновидностей определяет суть нынешнего этатизма?

Все антилиберальные силы объединяются против всего либерального.
А. Миллер ван ден Брук

Государственный деятель, пытающийся указывать частным лицам,
как им распорядиться своими капиталами, не только привлек бы к себе
совершенно ненужное внимание; он присвоил бы полномочия,
которые небезопасны в руках любого совета и сената, но всего
опасней в руках человека настолько безрассудного и самонадеянного,
чтобы считать себя пригодным для осуществления этих полномочий.
Адам Смит

События современности тем отличаются от событий исторических, что мы не знаем, к чему они ведут. Оглядываясь назад, мы можем понять события прошлого, прослеживая и оценивая их последствия. Но текущая история для нас -- не история. Она устремлена в неизвестность, и мы почти никогда не можем сказать, что нас ждет впереди. Все было бы иначе, будь у нас возможность прожить во второй раз одни и те же события, зная заранее, каков будет их результат. Мы бы смотрели тогда на вещи совсем другими глазами, и в том, что ныне едва замечаем, усматривали бы предвестие будущих перемен. Быть может, это и к лучшему, что такой опыт для человека закрыт, что он не ведает законов, которым подчиняется история.
И все же, хотя история и не повторяется буквально и, с другой стороны, никакое развитие событий не является неизбежным, мы можем извлекать уроки из прошлого, чтобы предотвращать повторение каких-то процессов. Не обязательно быть пророком, чтобы сознавать надвигающуюся опасность. Иногда сочетание опыта и заинтересованности вдруг позволяет одному человеку увидеть вещи под таким углом, под которым другие этого еще не видят.