LibertyNews: Новости Свободы - Свобода, иначе смерть!

Этика капитализма

libertary — Tue, 08 Jan 2013 04:18:48 +0000

Этика капитализма libertary вт, 01/08/2013 - 08:18

свобода

ВВЕДЕНИЕ

Традиционная проблематика естественного права и справедливости отошла на задний план, когда экономическая наука стала пытаться использовать, неуклюже и механически, в качестве методологии социальных наук методы, выработанные естественными науками в ходе исследования материального мира. Согласно этому подходу «дифференцирующей» особенностью экономической теории являются систематическое использование узкого критерия «рациональности» и представление о том, что действия отдельно взятых людей и экономическая политика определяются расчетом и оценкой затрат и выгод с помощью критерия оптимизации, который якобы позволяет «оптимизировать» достижение целей в условиях, когда средства даны. Так что исследование этических принципов, служащих ориентирами для людей в их деятельности, утратило значение. Казалось, был найден универсальный принцип человеческого поведения, который можно реализовать на разных (индивидуальных и социальных) уровнях, применяя один-единственный критерий, критерий максимизации последствий каждого действия. В силу этого больше не было необходимости соизмерять поведение людей с установленными заранее этическими нормами. Таким образом, возникло впечатление, что науке удалось элиминировать фактор справедливости, который в рамках этой концепции казался избыточным и устаревшим.

КРАХ КОНСЕКВЕНЦИАЛИЗМА

Однако идеал консеквенциализма, основанный на вере в то, что действовать надо так, чтобы максимизировать положительные последствия действий, исходя из того, что средства и издержки даны, явно не оправдал ожиданий(2). Во-первых, экономическая теория доказала, что получить необходимую информацию об издержках и выгодах всех человеческих действий теоретически невозможно. Эта теорема современной экономической теории основана на врожденной способности человека к творчеству, побуждающей его непрерывно открывать новые средства и цели и, следовательно, генерировать новую информацию и новое знание, в результате чего предсказать конкретные будущие последствия конкретных человеческих действий и/или политических решений оказывается невозможно(3). Смертельный удар консеквенциалистской доктрине нанес крах реального социализма, этого самого амбициозного в истории человечества эксперимента в области социальной инженерии. История показывает, что несмотря на огромные ресурсы, которые в течение почти 70 лет тратились на то, чтобы оценить разные политические решения с точки зрения затраты и выгод и насильно навязать их гражданам с целью «оптимизации» способов достижения поставленных целей, ожидания, связанные с этими экспериментами, не оправдались; их результатом стали колоссальные человеческие страдания и значительное отставание в экономическом развитии.

Хотя пока нельзя оценить долгосрочное влияние краха реального социализма на развитие науки и философии, кое-что очевидно уже сейчас. Во-первых, нужно приложить усилия для развития новой экономической теории, гораздо более гуманистической и реалистической, чем старая. Эта теория основана на концепции человека как творческого субъекта деятельности, и ее задачей является анализ динамических процессов общественной координации, которые реально протекают на рынке. У этого подхода, который был выработан главным образом австрийской экономической школой, гораздо меньше претензий, чем у сциентизма, которому удалось наплодить множество учебников, покалечить несколько поколений студентов, а также породить в обществе абсолютно необоснованные ожидания относительно возможностей нашей науки, соответствовать которым она, естественно, оказалась неспособна.

Другое важное последствие — это создание эволюционной теории социальных процессов, которую также разработала австрийская экономическая школа. Эта теория доказала, что большинство ключевых социальных (лингвистических, экономических, юридических и моральных) институтов, без которых была бы невозможна жизнь в обществе, возникли стихийно, в результате длительного развития, на основе обычаев, в результате участия в этом процессе огромного числа людей, действовавших в чрезвычайно разнообразных обстоятельствах места и времени. Таким образом были созданы институты, в которых воплощены колоссальные объемы информации, значительно превосходящие понимание и возможности действующего намеренно человеческого разума.

Наконец, нужно обратить внимание на то, что этика и проблема справедливости в наши дни вновь стали предметом бурного интереса социальных наук. Действительно, после теоретического и исторического краха сциентистского консеквенциализма на первый план вновь вышли нормы поведения, основанные на этических догмах. Их роль в качестве незаменимого «автопилота», управляющего поведением людей и обеспечивающего человеческую свободу, снова начинают оцениваться по достоинству.

РОЛЬ ЭТИЧЕСКОГО ФУНДАМЕНТА СВОБОДЫ

Вероятно, одно из важнейших открытий теории свободы в нашем веке заключается в доказательстве того, что консеквенциалистского анализа затраты—выгоды недостаточно, чтобы обосновать необходимость существования рыночной экономики. И дело не только в том, что значительная часть современной экономической науки основана на интеллектуальной ошибке: статическом подходе, для которого цели и средства являются данностью. Даже гораздо более реалистичная и продуктивная аналитическая позиция австрийской школы, основанная на учете творческих возможностей человека и теоретическом изучении динамических процессов социальной координации, сама по себе не является достаточным обоснованием для либертарианской идеологии. Даже если мы откажемся от статического критерия эффективности по Парето и перейдем на какой-нибудь другой, более динамический критерий, основанный на координации, соображений «эффективности» никогда не будет достаточно, чтобы убедить всех тех, для кого справедливость важнее «эффективности» в разных пониманиях этого термина. Добиться от людей признания того, что в долгосрочной перспективе любые систематические попытки использовать принуждение по отношению к стихийным процессам человеческого взаимодействия приводят к нарушениям социальной координации (т.е. порождают «неэффективность»), тоже недостаточно. Этот аргумент неспособен убедить тех, для кого временное предпочтение настолько важно, что, осознавая негативные средне- и долгосрочные последствия государственного вмешательства, они оценивают краткосрочные выгоды от него выше, чем его долгосрочные негативные эффекты(4).

Таким образом, создание этического фундамента теории свободы необходимо по следующим причинам: 1) ввиду краха «социальной инженерии» и в особенности консеквенциализма, который основывался на неоклассическом вальрасианском подходе, т.е. на экономическом мейнстриме; 2) в силу того, что теоретический анализ рыночных процессов, основанный на предпринимательских способностях людей, хотя и гораздо мощнее неоклассического анализа, сам по себе не является достаточным условием обоснования рыночной экономики; 3) потому что с учетом неискоренимого невежества людей в сочетании с их способностью непрерывно создавать новую информацию они нуждаются в системе моральных принципов, которые могли бы автоматически подсказывать им рекомендованные паттерны поведения; 4) потому что в стратегическом отношении именно моральные факторы лежат в основе готовности людей поддержать реформы: люди часто соглашаются идти на серьезные жертвы ради того, что они считают правильным и справедливым с моральной точки зрения. Поддержку реформ гораздо сложнее обеспечить посредством демонстрации холодного расчета затраты—выгоды (не говоря уже о том, что такие расчеты крайне сомнительны с точки зрения науки).

О ВОЗМОЖНОСТИ СОЗДАНИЯ ТЕОРИИ СОЦИАЛЬНОЙ ЭТИКИ

Значительная часть ученых все еще считают, что создать объективную теорию справедливости и моральных принципов невозможно. В значительной степени это обусловлено позицией сциентистской экономической теории, представители которой, помешанные на критерии максимизации, полагают, что не только цели и средства действующих агентов субъективны, но и регулирующие человеческое поведение моральные принципы тоже зависят от субъективной автономии человека, который принимает
решение. Если в любых обстоятельствах можно принять решение ad hoc, основываясь исключительно на анализе соотношения затраты и выгод, то существование морали, понимаемой как набор предварительно установленных норм поведения, не является необходимым, поскольку при таких предпосылках любые нормы размываются и их действие ограничивается сферой субъективной автономии индивида. Мы не согласны с этой позицией, несмотря на ее доминирование в современном обществе, и полагаем, что доказанная экономической наукой субъективность оценок, полезности и издержек — это одно, а представление о том, что объективных принципов морали не существует, — нечто совершенно иное(5).

Кроме того, мы полагаем, что создание научной теории моральных принципов, которым должны следовать люди в своем взаимодействии с другими, не только желательно, но и возможно. На самом деле в последнее время появилось несколько важных работ на эту тему. Среди них следует выделить новую концепцию распределительной справедливости в условиях капитализма, предложенную Израэлем Кирцнером. Отметим, что автор этой концепции — один из наиболее выдающихся теоретиков австрийской экономической школы. Это свидетельствует о том, что поле экономической теории, если это верная теория, тесно взаимосвязано с полем социальной этики. На самом деле экономическая наука, даже если она wertfrei, т.е. свободна от ценностных суждений, способна не только занять более четкую этическую позицию, но и, как показывает пример Кирцнера, может упростить и подкорректировать дедуктивные логические рассуждения в области социальной этики, избавив соседнюю дисциплину от многочисленных опасных ошибок, которые порождает экономическая теория, основанная на статическом подходе и гипотезе наличия полной информации(6).

Согласно подходу Кирцнера, факторы «эффективности» и «справедливости» не являются компромиссом (в том смысле, что они не могут комбинироваться по принципу «побольше эффективности — поменьше справедливости», и наоборот), а представляют собой две стороны одной медали. С нашей точки зрения, только справедливость порождает эффективность и наоборот, то, что эффективно, не может быть несправедливым. Оба типа факторов — факторы, связанные с моральными принципами, и факторы, связанные с экономической эффективностью, — не только не противостоят друг друг другу, но и усиливают и поддерживают друг друга(7).

МОРАЛЬ И ЭФФЕКТИВНОСТЬ

Идея о том, что эффективность и справедливость — два различных фактора, которые могут сочетаться в разных пропорциях, представляет собой одно из естественных негативных последствий доминирующего в экономической науке неоклассического подхода. Действительно, если считать, что можно принимать решения на основании анализа затраты—выгоды, потому что требующаяся для этого информация якобы статична и дана, то отдельным людям совершенно не обязательно следовать в своих действиях фиксированным моральным паттернам (за исключением принципа «максимизации полезности ad hoc»). Более этого, из этого вытекает тезис (включенный, кстати, в так называемую вторую фундаментальную теорему экономической теории благосостояния) о том, что любая насильственно навязанная система распределения совместима со статическими критериями эффективности по Парето.

Однако если рассматривать социальный процесс как динамическую реальность, образованную взаимодействием тысяч и тысяч людей, каждый из которых наделен врожденной и постоянно проявляющейся творческой способностью, то выяснить конкретные затраты и выгоды, которые возникнут в результате того или иного действия, невозможно. Это означает, что человек должен использовать в качестве автопилота определенные ориентиры, иными словами, моральные принципы. К тому же эти моральные принципы обычно обеспечивают возможность скоординированного взаимодействия людей. Тем самым они порождают процесс координации, и, следовательно, их можно назвать эффективными в динамическом смысле. Если рассматривать рынок как динамический процесс, то эффективность, понимаемая как координация, возникает из поведения людей тогда, когда они действуют в соответствии с определенными моральными принципами, и наоборот, человеческая деятельность, соответствующая этим этическим принципам, порождает динамическую эффективность, понимаемую как фактор, координирующий процессы социального взаимодействия. Следовательно, мы можем сделать вывод, что с динамической точки зрения эффективность несовместима с разными схемами распределения (т.е. справедливости), так как она порождается только одной из них.

Как мы уже сказали, недопустимо также утверждать, что критерии эффективности и критерии справедливости противоречат друг другу. Это представление совершенно ошибочно. То, что справедливо, не может быть неэффективным, как и то, что эффективно, не может быть несправедливым. На самом деле с точки зрения динамического анализа справедливость (распределение) и эффективность — просто две стороны одной медали, что подчеркивает взаимосвязанность и логичность порядка, царящего в социальном универсуме. Представление о конфликте этих двух факторов порождено ошибочной концепцией статического равновесия, разработанной неоклассической школой «экономической теории благосостояния» наряду с ложной концепцией распределения, или «социальной справедливости», согласно которой результаты социального процесса можно оценить, не обращая внимания на индивидуальное поведение его участников. Теоретические идеи экономической теории благосостояния, основанные на статических критериях эффективности по Парето, возникли в ответ на тщетную надежду избежать необходимости перехода в область этики и привели к невозможности оценить серьезность проблемы динамической неэффективности, которая возникает в случае, если предпринимательский процесс в большей или меньшей степени испытывает на себе институциональное принуждение. Представление экономики в виде процесса не только позволяет дать эффективности динамическое определение, но и проливает свет на критерий справедливости, которая обязана торжествовать в социальных отношениях. Этот критерий основан на традиционных принципах морали, позволяющих оценивать поведение человека как справедливое или несправедливое согласно общим и абстрактным нормам права. Такие нормы прежде всего регулируют права собственности, исходя из того, что людям позволено получать в собственность все, что является результатом проявления их собственной врожденной способности к предпринимательскому творчеству. Кроме того, эта точка зрения демонстрирует принципиальную аморальность всех прочих критериев справедливости. Среди таких критериев следует выделить так называемый критерий «социальной справедливости», который оценивает конкретные результаты социального процесса в конкретный исторический момент как справедливые или несправедливые без учета того, соблюдали ли участники процесса общие нормы права и морали. Критерий «социальной справедливости» имел бы смысл исключительно в фантасмагорическом статичном мире, где блага и услуги даны и единственная проблема — как их распределить. Однако в реальном мире, где в результате предпринимательского импульса производство происходит одновременно с распределением, термин «социальная справедливость» не имеет научного смысла. «Социальная справедливость» глубоко аморальна с трех точек зрения: 1) с эволюционной точки зрения — поскольку принципы, вытекающие из идеи «социальной справедливости», нарушают традиционные, выработанные в рамках обычного права принципы прав собственности, благодаря которым стало возможно появление современной цивилизации; 2) с теоретической точки зрения — так как организовать общество на фундаменте «социальной справедливости» невозможно, потому что систематическое принуждение, необходимое для того, чтобы навязать людям цель перераспределения дохода, препятствует свободному осуществлению предпринимательства, а следовательно, блокирует координацию и творческий импульс, обеспечивающих развитие цивилизации; 3) с точки зрения этики — потому что нарушает моральный принцип, согласно которому любому человеку принадлежит естественное право на плоды его собственного предпринимательского творчества. Можно прогнозировать, что по мере того, как граждане будут осознавать серьезные ошибки, вытекающие из ложного представления о «социальной справедливости, и аморальность этой концепции, институциональное принуждение со стороны государства, которое обосновывается необходимостью обеспечивать «социальную справедливость», начнет постепенно исчезать(8).

ВКЛАД В ЭТИКУ ИЗРАЭЛЯ КИРЦНЕРА

Главная заслуга Кирцнера состоит как раз в демонстрации того, что идея распределительной справедливости, до сих пор разделяемая большинством ученых и ставшая «этическим фундаментом» влиятельных социальных и политических движений (социалистов и социал-демократов), в значительной степени основана на ошибочной концепции экономической теории, а именно на статической модели(9). Действительно, неоклассический подход в большей или меньшей степени основан на предположении о том, что информация объективна и (определенно или вероятностно) дана, а следовательно, позволяет осуществить анализ затраты—выгоды. Из этой гипотезы вполне логично вытекает вывод о том, что максимизация полезности никак не зависит от моральных соображений и что эти два типа факторов могут сочетаться в разной пропорции. Кроме того, статический подход неизбежно подразумевает, что ресурсы в каком-то смысле даны и известны, а следовательно, что экономическая проблема распределения ресурсов отделена от проблемы их производства. И действительно, если ресурсы даны, то вопрос о том, как будут распределены между людьми средства производства и результаты различных процессов производства, становится исключительно важным.

Изложенная выше позиция устарела в свете разработанной австрийской экономической школой динамической концепции рыночных процессов и, в частности, в свете осуществленного Израэлем Кирцнером анализа феномена предпринимательства и того, что это означает с точки зрения этики. По Кирцнеру, предпринимательство — это присущая абсолютно всем людям врожденная способность оценивать и обнаруживать вокруг себя возможности получения прибыли (в широком смысле) и действовать в соответствии с этим знанием. Таким образом, сущность предпринимательства составляет присущая человеку способность постоянно создавать и обнаруживать новые цели и средства. В рамках этой концепции ресурсы не считаются данными; напротив, предприниматели постоянно изобретают и создают цели и средства, стремясь достичь все новых целей по мере того, как обнаруживают, что эти новые цели для них более ценны, чем предыдущие. Раз цели, средства и ресурсы не даны, а постоянно создаются из ничего за счет предпринимательской способности людей, то понятно, что фундаментальная задача этики состоит не в решении вопроса, как справедливо распределить «то, что уже существует», а в поиске наиболее подходящих для людей, с учетом их творческой природы, стимулов. Главный вклад Кирцнера в социальную этику связан именно с тем, что он рассматривает человека как творчески действующего субъекта. Из такого представления о человеке неизбежно следует, что все люди имеют естественное право на плоды собственного предпринимательского творчества. И дело не только в том, что в противном случае эти плоды не смогли бы стать стимулом, возбуждающим в людях предпринимательскую бдительность и творческое вдохновение, но и в том, что этот принцип универсален. Его можно распространить на всех людей и на любые обстоятельства.

У этого этического принципа есть и другие важные достоинства. Во-первых, следует подчеркнуть его интуитивную привлекательность: представляется само собой разумеющимся, что тот, кто создал нечто из ничего, имеет право на созданное им, так как при этом никому не наносится ущерб (созданное не существовало до момента создания; следовательно, его создание никому не вредит и приносит пользу как минимум его создателю, а часто — и многим другим людям). Во-вторых, это универсальный этический принцип, тесно связанный с принципом римского права, трактующим первоначальное приобретение прав собственности на ничейные ресурсы (ocupatio rei nullius). Он позволяет разрешить парадоксальную задачу, известную под именем «оговорки Локка». Локк считал, что границы первоначального присвоения ресурсов должны быть установлены таким образом, чтобы другим людям оставалось «достаточное» количество присваиваемого ресурса. Как верно показал Кирцнер — и эта одна из его наиболее оригинальных и плодотворных этических идей, — творческая природа человека преодолевает «оговорку Локка» и лишает ее смысла, поскольку созданное человеческим творчеством не существовало до того, как его создал или обнаружил предприниматель, и, следовательно, присвоение созданного его создателем не может причинить никому вреда. Концепция Локка имеет смысл исключительно в статичной среде, где предполагается, что ресурсы уже существуют (или «даны») в фиксированном и неизменном виде, и задача состоит в их распределении между фиксированным количеством людей.

В-третьих, Кирцнер демонстрирует, что большинство остальных теорий справедливости и в особенности теория справедливости Джона Ролза, основаны на постулировании совершенной информации, а следовательно, статичной среды с заданными ресурсами. Несмотря на то что Ролз учитывает фактор «вуали неведения», он приходит к выводу, что наиболее справедлива такая система, в которой каждый человек, не зная заранее своего места в социальной иерархии, тем не менее может быть уверен в том, что если окажется в самом низу, то получит максимум ресурсов(10). Понятно, что если рассматривать экономику как динамический предпринимательский процесс, то этический принцип должен быть совершенно другим: наиболее справедливо то общество, которое в наибольшей степени стимулирует творческую предпринимательскую энергию всех живущих в нем людей. Для этого каждый человек должен быть априори уверен, что он получит право владеть плодами своего предпринимательского творчества (которых не существует для социума до тех пор, пока их не создадут или не обнаружат конкретные люди) и что у него их не отберут.

В-четвертых, еще одно достоинство концепции Кирцнера состоит в том, что она обнажает аморальную природу социализма, если понимать под социализмом любую систему институциональной агрессии государства против свободной человеческой деятельности, т.е. предпринимательства. Когда людей подвергают принуждению, в них гаснет их естественная и врожденная способность создавать и находить новые цели и средства и стремиться к достижению этих целей. Ограничение предпринимательской деятельности людей со стороны государства уменьшает их творческие возможности; в результате не появляются информация и знание, необходимые для координации социальных процессов. Именно поэтому социализм является интеллектуальной ошибкой. Он не дает людям генерировать информацию, которая необходима органу власти для того, чтобы координировать общество посредством принудительных приказов. Более того, анализ, проделанный Кирцнером, демонстрирует, что социалистическая система аморальна потому, что она силой препятствует людям владеть и распоряжаться плодами своего предпринимательского творчества. Таким образом, социализм — это не только нечто теоретически неверное и невозможное с экономической точки зрения (т.е. неэффективное); это еще и глубоко аморальная система, поскольку она посягает на святая святых человека — его предпринимательскую природу и не дает нам свободно владеть плодами нашего предпринимательского творчества(11).

СОЦИАЛЬНАЯ ДОКТРИНА КАТОЛИЧЕСКОЙ ЦЕРКВИ И ИДЕИ КИРЦНЕРА

Вероятно, то, что социальная доктрина Католической церкви в ее наиболее современной версии во многих отношениях благосклонна к рыночной экономике, в значительной степени объясняется влиянием идей австрийской экономической школы, прежде всего в лице Хайека и Кирцнера, агностика с католическим корнями и глубоко религиозного иудея. Все были поражены, когда католический мыслитель Майкл Новак предал гласности факт встречи и долгой беседы между Папой Иоанном Павлом II и Хайеком незадолго до смерти последнего(12). Позже в книге «Католическая этика и дух капитализма» (The Catholic Ethic and the Spirit of Capitalism) Новак указал на большое сходство между концепцией творческой человеческой деятельности, которую сформулировал папа в своей докторской диссертации под названием «Действующее лицо», и кирцнеровской концепцией предпринимательства(13). Иоанн Павел II развивал эту концепцию в энциклике «Сотый год» (Centesimus Annus), где он прямо говорит, что ключевой для общества элемент — это предпринимательская способность, она же творческая человеческая деятельность, или, его словами, «сам человек, т.е. его знания», научные и практические, которые необходимы, «чтобы понимать и удовлетворять потребности других людей». Согласно Иоанну Павлу II, это знание позволяет людям «проявить свои творческие силы, осуществить себя», «познакомиться и связаться с теми, кто оценил бы и использовал их способности», т.е. выйти на рынок и интегрироваться в социум. Он приходит к выводу о том, что «все более явной и насущной становится роль упорядоченного творческого труда [я бы предпочел термин «человеческая деятельность»] и, как составляющей его части, — инициативы и предприимчивости»(14). Несомненно, энциклика «Сотый год» свидетельствует о том, как модернизировались представления ее автора об экономической науке. В научном отношении она представляет собой огромный шаг вперед, в результате которого значительная часть прошлой социальной доктрины Церкви была отброшена как устаревшая. По своему научному уровню она даже превосходит многое в современной экономической науке, которая в значительной степени погрязла в неоклассическо-кейнсианской парадигме и оказалась неспособна учесть в своих «моделях» динамическую и творческую природу предпринимательства. Впервые в истории благодаря положительному влиянию австрийской экономической школы социальная доктрина Католической церкви опередила экономический мейнстрим, который до сих пор продолжает игнорировать творческую природу человека и цепляться за статическую модель рынка и социума.

НЕСКОЛЬКО КРИТИЧЕСКИХ ЗАМЕЧАНИЙ

Любая книга, какой бы замечательной она ни была, несвободна от недостатков; можно сказать, что мелкие недостатки хорошей книге, как и хорошему человеку, даже к лицу. Я хотел бы завершить эту статью двумя замечаниями по поводу книги Кирцнера о социальной этике.

Кирцнер и вопрос о зависимости этических принципов от исторических обстоятельств

Наше первое замечание относится к неоправданной уступке, на которую Кирцнер идет на с. 126—127 и 176—177. Сначала он пишет, что предложенный им принцип справедливости (основанный на том, что предприниматели имеют право собственности на созданные ими блага и услуги) имеет самое большое значение в ситуации с высоким уровнем не равновесия, неопределенности и творческих возможностей(15). После этого он утверждает, что на относительно стабильных рынках и в других исторических обстоятельствах его принцип справедливости может играть менее существенную роль. С нашей точки зрения, предложенный Кирцнером динамический принцип справедливости универсален и действует вне зависимости от особенностей исторической ситуации. Там, где для перераспределения общественного продукта используется институциональное принуждение, проявления творческой способности, источником которой является сама природа человека, в большей или меньшей степени блокируются, а это ограничивает создание новой информации и негативно влияет на координацию социального процесса. Кроме того, с помощью анализа невозможно отличить ситуации, в которых относительно более «стабильный» характер социального процесса якобы позволяет использовать другие критерии, основанные на «социальной», т.е. распределительной справедливости, от ситуаций, в которых относительная социальная стагнация является непосредственным результатом систематической государственной агрессии, к которой приводит использование упомянутых критериев. Кирцнер сам признает, что «чем дольше развивается капитализм, чем более сложным и открытым он становится, тем сильнее и в экономической теории, и в моральной философии капитализма ощущается потребность в концепции предпринимательского открытия»(16). Суть наших разногласий с Кирцнером, таким образом, сводится к тому, что мы считаем, что предложенный им принцип справедливости (основанный на понятии предпринимательства) универсален и не знает исключений. Этот принцип действует в любых исторических обстоятельствах, где действуют люди, — существа, наделенные врожденной творческой и предпринимательской способностью.

Теория предпринимательства Кирцнера и возникновение институтов и моральных норм

Недавно Израиль Кирцнер опубликовал две странные статьи, где он пишет, что теорию предпринимательства, которой он посвятил столько лет, нельзя непосредственно использовать для доказательства существования стихийного движения, направленного на формирование и совершенствование общественных институтов(17). Главный (и единственный) аргумент, который он приводит в пользу своей идеи, — это наличие в этой сфере гипотетических «внешних эффектов» («экстерналий»), препятствующих материализации существенных для общества институциональных улучшений в виде возможностей извлечения прибыли, которыми могут воспользоваться предприниматели. Согласно Кирцнеру, процесс предпринимательского творчества и открытия не распространяется на сферу институтов, потому что предприниматели не могут присвоить те выгоды, которые возникают в результате их предпринимательской активности в институциональной сфере. В то же время Кирцнер совершенно справедливо отмечает, что в условиях, когда государство силой препятствует разграничению и/или защите прав собственности, проблема так называемых общественных благ не может рассматриваться как дефект, поскольку абсурдно называть «дефектом рынка» неидеальность ситуации, являющуюся результатом несовершенства институтов. Далее Кирцнер пишет — и здесь мы с ним не согласны, — что институциональные недостатки могут возникнуть и сохраняться также в результате наличия проблемы «общественных благ», которая, по Кирцнеру, не дает предпринимателям обнаруживать и приближать необходимые институциональные улучшения (см. выше)(18).

Мы не можем разделить эту парадоксальную и ограничительную позицию, занятую Кирцнером в последнее время в отношении применения его собственной теории предпринимательства к возникновению институтов. Во-первых, мы не считаем, что в динамическом контексте рыночного процесса проблему общественных благ правомерно рассматривать как дефект рынка, поскольку эта проблема представляет собой результат институциональной «неэффективности». С нашей точки зрения, «проблема» общественных благ никогда не является дефектом рынка, так как всегда, когда подобная ситуация (совместное предложение и невозможность исключить «безбилетников») возникает в отсутствие агрессивного государственного вмешательства, это стимулирует активность предпринимателей, которые, стремясь присвоить результаты предпринимательского творчества, изобретают технические, юридические и институциональные способы, необходимые для того, чтобы решить проблему общественного блага. Например, именно это произошло с прериями американского Запада. До тех пор пока права собственности фермеров и скотоводов не были определены, там возникали многочисленные конфликты и сложности с обеспечением общественной координации. Однако именно это способствовало тому, что предприниматели изобрели и внедрили важное новшество: колючую проволоку, использование которой позволило разграничить права собственности на обширные участки земли за разумные деньги. Это полностью решило проблему данного общественного блага. Другой пример — использование маяков для обеспечения безопасности судоходства. Исторически маяки часто находились в частной собственности. Благодаря предпринимательству изобретено множество технологических и институциональных процедур, которые позволили выявить выгодополучателей и возложить издержки на них (в том числе бойкотирование «безбилетников», создание объединений рыбаков и судовладельцев и т.п.). Нам нет нужды упоминать многие другие технологические инновации (например, кабельное телевидение), которые стали решением проблемы общественных благ, существовавшей до того, как за дело взялись предприниматели. Таким образом, с динамической точки зрения при отсутствии вмешательства государства множество общественных благ под влиянием творческой способности предпринимательства стремится к состоянию пустого множества.

В сфере общественных (юридических, моральных, экономических и лингвистических) институтов проблемы, возникающие в связи с индивидуальным характером присвоения результатов предпринимательского творчества, являются более сложными и запутанными. Однако это не означает, что их нельзя решить и что в этой сфере не происходит постоянных улучшений. Более того, в отсутствие творческой способности предпринимательства невозможно даже представить себе процесс порождения важнейших институтов общества и процесс их развития и усовершенствования. Именно это имел в виду Менгер, когда писал об эволюционном происхождении социальных институтов и, в частности, денег. Появление денег прекрасно объясняется тем, что первоначально небольшая группа сравнительно прозорливых людей раньше остальных поняла, что им будет проще достичь поставленных целей, если в обмен на блага и услуги они будет просить такие блага, которые легче других реализовать на рынке. Так возникло так называемое средство обмена. В результате (стихийного) процесса обучения такое поведение распространилось на все рынки: средство обмена стало общепринятым и в результате превратилось в деньги(19). Известно также, что языки постоянно развиваются; благодаря творчеству множества людей возникают новые термины, совершенствуются старые, упрощаются и меняются грамматические правила и произносительные нормы и т.д. В результате, если сравнить документы, написанные на одном и том же языке в разные эпохи, мы увидим там важные и очень существенные отличия. Ни одно из них невозможно объяснить без учета предпринимательского творчества и чутья пользователей языка той или иной историческую эпоху.

Наконец, очевидно, что не существует объективного критерия, который позволил бы утверждать, что в контексте динамических социальных процессов, движимых энергией предпринимательства, «рационально» задуманный институт эффективнее института, сформировавшегося в ходе эволюции. Какой язык более совершенен и «эффективен»: эсперанто или английский с испанским? Можно ли сформулировать критерии, позволяющие установить, что метрическая система с точки зрения динамических процессов координации эффективнее всех остальных? Что же касается очень небольшого числа главных принципов права, без которых общественная координация и предпринимательство невозможны, то они таковы: уважение к жизни, уважение к собственности и мирно приобретенному имуществу, исполнение обещаний и договорных обязательств.

Наш тезис, что созданная Кирцнером теория предпринимательства, несмотря на мнение ее автора, является недостающим звеном, которое было необходимо, чтобы создать прочную основу для австрийской теории возникновения и развития социальных институтов, не означает, что работать над «улучшением» ныне существующих социальных институтов невозможно(20). Однако эта задача состоит в имманентной «критике», иными словами, в толковании, выправлении логических дефектов и применении принципов, сформированных ходом эволюции, к новым областям и к новым задачам, возникающим вследствие предпринимательского творчества (например, трактовка традиционных принципов договорного права применительно к приватизируемым участкам моря или к суррогатному материнству и т.п.). В итоге, как это ни странно, Кирцнер оказывается недостаточно верен собственным взглядам в том, что касается возможностей использования его теории предпринимательства для анализа возникновения, формирования и усовершенствования социальных институтов.

Заключение

Наши замечания ни в коей мере не умаляют заслуг Кирцнера в области теории предпринимательства и ее использования для развития и обоснования фундамента новой теории социальной этики, способной обойтись без понятия о «социальной», т.е. перераспределительной справедливости, которое представляет собой результат аналитической ошибки — представления о том, что экономика статична, а информация и ресурсы являются данностью. Динамическое представление о рынке позволяет занять определенную этическую позицию и служит сильным аргументом в пользу того, что свободные рынки, движимые энергией предпринимательства, не только эффективнее с динамической точки зрения, но и представляют собой единственно возможные справедливые рынки. Следовательно, у людей, действующих по-предпринимательски и соблюдающих традиционные принципы прав собственности, нет никакого основания испытывать чувство вины, когда они присваивают плоды собственного предпринимательского творчества. Если осознать, каким образом функционирует динамический рыночный процесс предпринимательства, то становится очевидно, что основные принципы социальной справедливости и социальной этики должны базироваться на праве людей владеть результатами собственного предпринимательского творчества и что из этого логически вытекает добровольное использование творческой предпринимательской энергии и предпринимательского духа для того, чтобы искать людей, попавших в беду, и помогать им.

____________________________________________________________________________________________

1. Впервые опубликовано в: Journal of Markets & Morality, vol. 2, no. 2, Fall 1999, pp. 150—163.

2. Папа Иоанн Павел II, Энциклика «Сияние истины» (Veritatis Splendor), 6 августа 1993 г., pp. 97—98 [hec/ пер. см.: http://www.catholic.uz/holy_material.html?id=467]. Критикуя консеквенциализм, Иоанн Павел II писал: «В конце концов, каждый испытывает трудности или даже невозможность оценить все последствия собственных действий и всех их хороших и плохих результатов, называемых „до-моральными“: здесь невозможен исчерпывающий и рациональный расчет. Как определить пропорции, если они опираются на оценку, критерии которой неясны? Возможно, ли обосновать какую-либо абсолютную обязательность, ссылаясь на такие сомнительные вычисления?»

3. Эту теорему открыли теоретики австрийской экономической школы Людвиг фон Мизес и Фридрих фон Хайек. Она была высказана и уточнена в прошлом веке, в ходе длительной дискуссии о невозможности социализма. Представители австрийской школы также продемонстрировали кризис неоклассического вальрасианского подхода с его статической концепцией экономики, исходящей из того, что цели и средства известны и заданы, а главная задача экономической науки сводится к технической проблеме максимизации. См.: D. Lavoie, Rivalry and Central Planning: The Socialist Calculation Debate Reconsidered, Cambridge University Press, Cambridge and New York, 1985); Jesús Huerta de Soto, ‘The Ongoing Methodenstreit of the Austrian School’, Journal des économistes et des études humaines, vol. VIII, no. 1, March 1998, pp. 75—113.

4. По сути, о том же писал Мюррей Ротбард, когда критически анализировал позицию Мизеса, см. Murray N. Rothbard, The Ethics of Liberty, Humanities Press, Atlantic Highlands, New Jersey, 1982, pp. 201—213 [см.: Ротбард М. Этика свободы (неотредактированный рус. пер. на http://libertynews.ru/node/142)].

5. «Современная экономическая наука учит нас не тому, что моральные принципы субъективны, а тому, что субъективными являются полезности и издержки» (Ibid., 202).

6. В то же время Кирцнер не утверждает, что экономическая теория сама по себе способна решать вопросы морали, поэтому упреки Роланда Клея в его адрес необоснованны. См.: Hayek’s Social and Political Thought, Clarendon Press, Oxford, 1994, p. 228, note 9.

7. В лучшем случае можно говорить о взаимоувязанности пары двучленов, один из которых образован всем справедливым и эффективным, а другой — всем, что вызвано неэффективными и несправедливыми действиями (когда свобода предпринимательства систематически сталкивается с направленной против нее институциональной агрессией, а людям не дают свободно распоряжаться результатами их творческой активности). Кроме того, та неэффективность, которая порождается аморальной систематической агрессией государства против экономики, очень сильно отличается от той неэффективности, которую, как полагают экономисты-неоклассики, они выделяют в статичной парадигме так называемой экономической теории благосостояния. С их точки зрения, меры институционального принуждения (иначе говоря, насильственное перераспределение доходов) порождают в экономической системе искажения, отдаляющие ее от максимумов кривой ее производственных возможностей. Они не понимают, что эти меры наносят гораздо более серьезный ущерб. Они динамически препятствуют предпринимателям вносить координацию в рыночные процессы и обнаруживать те новые возможности, которые постоянно сдвигают вправо кривую производственных возможностей общества.

8. См.: Friedrich von Hayek, ‘The Mirage of Social Justice’, Law, Legislation and Liberty,vol. 2, The Mirage of Social Justice, University of Chicago Press, Chicago and London, 1976 [Хайек Ф. Мираж социальной справедливости // Хайек Ф. Право, законодательство и свобода. М.: ИРИСЭН, 2006].

9. Израэл Кирцнер начал развивать свои идеи в области социальной этики в разделе 4 (главы 11—13) книги Perception, Opportunity and Profit, University of Chicago Press, Chicago and London, 1979, где речь идет о предпринимательстве, справедливости и свободе. См. также в особенности его статью ‘Some Ethical Impli cations for Capitalism of the Socialist Calculation Debate’ in Capitalism, Ellen Frankel Paul, Fred D. Miller, Jr., Jeffrey Paul and John Ahrens (eds), Basil Blackwell, Oxford, 1989. В этой статье Кирцнер впервые высказал идеи, которые он позже развил в книге Discovery, Capitalism and Distributive Justice, Basil Blackwell, Oxford and New York, 1989.

10. См.: John Rawls, A Theory of Justice, Harvard University Press, Cambridge, Massachusetts, 1972 [Ролз Дж. Теория справедливости. М.: УРСС, 2010].

11. Этот импульс, как и предпринимательское творчество, действует также в сфере помощи нуждающимся, включая поиск и систематический мониторинг ситуаций, когда такая помощь необходима. Таким образом, государственное принуждение и вмешательство в жизнь общества механизмов государства всеобщего благососотояния нейтрализуют и в значительной степени делают невозможным предпринимательский поиск в этой сфере, лишают людей возможности поддерживать нуждающихся и подавляют чувство солидарности и желание помочь ближнему, которые так важны для большинства людей. Это прекрасно понимал Иоанн Павел II. Он писал: «Вмешиваясь прямо и лишая общество ответственности, государство социальной помощи приводит к тому, что люди работают хуже, зато расходы страшно растут, и все больше учреждений, где царит скорее бюрократия, чем забота о человеке. По-видимому, нужду лучше распознает и удовлетворит тот, кто ближе к ней и действует как ближний» (Иоанн Павел II, Энциклика «Сотый год» (Centesimus Annus), 1 мая 1998 г., п. 48 [рус. пер. см.: http://www.catholic.uz/holy_material.html?id=464]).

12. «В последние месяцы жизни Хайек встретился и долго беседовал с Папой Иоанном Павлом II. В энциклике Centesimus Annus, безусловно, чувствуется влияние идей Хайека. Это особенно относится к п. 31 и 32» (Michael Novak, ‘Two Moral Ideas for Business’, Economic Affairs, September-October 1993, p. 7).

13. Michael Novak, The Catholic Ethic and the Spirit of Capitalism, The Free Press, New York, 1993, p. 117; Karol Wojtyla, The Acting Person, D. Reidel, Boston, 1979.

14. См.: Centesimus Annus, 1991, 25, ch. IV, nos. 32—33 [рус. пер. см.: http://www.catholic. uz/holy_material.html?id=464 ].

15. См.: Kirzner, Discovery, Capitalism and Distributive Justice, pp. 126—127, 176—177.367 Примечания к главе 13

16. Ibid., p. 176.

17. См.: Israel Kirzner, ‘Knowledge Problems and Their Solutions: Some Relevant Distinctions’, in The Meaning of Market Process: Essays in the Development of Modern Austrian Economics, Routledge, London and New York, 1992, pp. 163—179; The Limits of the Market: The Real and the Imagined, Proceedings of the Regional Meeting of the Mont Pèlerin Society, Rio de Janeiro, 5—8 September 1993.

18. «По нашему мнению, не существует способа, который позволяет отдельно взятому частному предпринимателю оценить превосходство какой-либо системы мер, не говоря уже о том, чтобы повлиять на ее введение. Внешний эффект (экстерналия) в виде существенной пользы для общества, который возникает в результате изменения системы мер блокирует конвертацию этой неиспользованной возможности, доступной людям совместно как членам общества, в конкретные привлекательные для частных лиц возможности, способные пробудить предпринимательскую энергию» (Kirzner, ‘Knowledge Problems and Their Solutions’, op. cit., p. 174).

19. «До этой счастливой мысли могли додуматься самые умные, а остальные получили возможность им подражать» (Mises, Human Action, third revised edition, Regnery, Chicago, 1966, p. 406 [см.: Мизес Л. фон. Человеческая деятельность. Челябинск: Социум, 2005]). Вероятно, трудно точнее и лаконичнее описать роль предпринимательской бдительности и творческой способности в развитии институтов, чем это сделал Мизес, когда писал о теории Менгера.

20. Это соображение не реабилитирует неоклассический анализ права и юридических институтов, основанный на представлении о неизменности, равновесии и строгой рациональности экономических агентов, действующих в соответствии с принципом максимизации прибыли. Противоречие, заложенное в экономическом анализе права, очевидно. Ведь в статической модели нет необходимости в законах и институтах, так как для обеспечения координации в обществе, где доступна полная информация, достаточно приказов. Мы резко выступаем против такого подхода и считаем, что юридические нормы и институты следует оценивать не по восходящему к Парето узкому критерию статической эффективности, сравнивая затраты с якобы известными выгодами, а по критерию динамической эффективности, иными словами, по тому, как они стимулируют и насколько облегчают предпринимательскую координацию на рынке. Следовательно, следует стремиться не к «оптимальным» по Парето юридическим нормам и решениям, а к справедливым нормам и решениям, т.е. к таким, которые способствуют координации предпринимательских рыночных процессов с точки зрения динамической эффективности.

Статья из книги
Социально-экономическая теория динамической эффективности

ЛИБЕРТАРИАНСКАЯ ТЕОРИЯ СВОБОДНОЙ ИММИГРАЦИИ

libertary — Sat, 29 Dec 2012 19:37:24 +0000

ЛИБЕРТАРИАНСКАЯ ТЕОРИЯ СВОБОДНОЙ ИММИГРАЦИИ libertary сб, 12/29/2012 - 23:37

Проблемы, связанные со свободой миграции, часто порождают у теоретиков либертарианства и приверженцев свободы некоторое замешательство. Традиционно либертарианская доктрина отстаивала принцип полной свободы иммиграции и эмиграции без каких-либо ограничений. Эта позиция основана на том, что политические границы представляют собой результат сугубо интервенционистских мер и институциональной агрессии со стороны государства с целью воспрепятствовать свободному передвижению людей или даже запретить его совсем. Кроме того, пограничный контроль и иммиграционное законодательство возникли в результате политических действий привилегированных групп интересов (в частности — профсоюзов), которые стремятся ограничить предложение рабочей силы для того, чтобы искусственно повысить ставки заработной платы. То, что эти интервенционистские правила миграции препятствуют добровольным соглашениям между людьми (включая иностранцев), безусловно, нарушает базовые принципы, которые должны соблюдаться во всяком либертарианском обществе. Интервенционистская политика в области иммиграции затрагивает прежде всего людей, живущих за пределами данной страны, потому что с принципом свободного передвижения людей внутри страны все в общем согласны.

Государственное принуждение проявляется не только в том, что государство препятствует свободному передвижению людей, но и в том, что одновременно оно выступает за принудительную интеграцию вопреки желаниям тех, кто традиционно живет в соответствующем регионе или стране. Агрессивная деятельность государства в этом отношении носит как внутренний, так и международный характер. Так, жителям страны часто насильственно навязывают меры, направленные на интеграцию меньшинств и конкретных групп (примером могут служить законы против дискриминации, практика положительной дискриминации или принудительное совместное обучение детей разных рас). На международном уровне многие государства официально или фактически открывают границы для любых иностранцев и позволяют им использовать общественные блага (дороги, парки, пляжи, государственное здравоохранение, образование и социальное обеспечение) на халяву. В результате государство генерирует существенные внешние издержки для местных жителей, которых оно — вопреки их мнению или на условиях, которые они считают неприемлемыми, — принуждает смириться с интеграцией иностранцев в общество.

Чтобы найти решение этих противоречивых проблем, необходимо понять их истинную причину и сформулировать либертарианскую теорию иммиграции. Эта теория должна включать принципы, которые должны управлять процессами иммиграции и эмиграции в свободном обществе.

ТЕОРИЯ ПЕРЕДВИЖЕНИЯ ЛЮДЕЙ ПРИ ЧИСТО ЛИБЕРТАРИАНСКОМ ПОРЯДКЕ

Как и Мюррей Ротбард, мы начнем с анализа анархо-капиталистической модели в чистом виде, иными словами, с анализа ситуации, когда «„государственных“ (общественных) земель не существует и каждый квадратный сантиметр поверхности (в том числе улицы, площади и жилые кварталы) находится в частной собственности». Очевидно, что в этой ситуации не может возникнуть ни одна из перечисленных нами выше проблем. Об условиях и количественных параметрах иммиграции, а также о длительности пребывания въезжающих в новых для них местах будут договариваться сами участники процесса. При этом возможна и массовая иммиграция рабочей силы, если предприниматели готовы предоставить иммигрантам работу, помочь им найти жилье, организовать переезд и т.д. Иными словами, в этих условиях будут заключаться самые разнообразные договоренности, каждая из которых будет учитывать специфику конкретной ситуации.

В этих обстоятельствах миграционные потоки станут мотором развития цивилизации и, безусловно, не будут приносить вреда социально-экономическому развитию. Тезис о том, что приток рабочей силы со стороны всегда наносит ущерб местным рабочим, неверен. Людей нельзя рассматривать в качестве однородного производственного фактора; их поведение по отношению к редким ресурсам не является детерминированным биологически, как у крыс и других животных. У животных рост популяции всегда приводит к уменьшению количества ресурсов, приходящегося на каждую особь. Люди, в отличие от крыс, одарены врожденной способностью к предпринимательскому творчеству — и она расцветает при благоприятных институциональных условиях. В динамической среде рост населения обеспечивает непрерывное открытие и использование новых возможностей и, следовательно, рост уровня жизни.

Способность человеческого ума усваивать информацию (или знание) ограниченна; в то же время социальный процесс, движущей силой которого является предпринимательство, порождает непрерывно растущие объемы информации. Следовательно, для развития цивилизации требуется постоянное углубление разделения труда или, если угодно, разделения знания. Это значит, что процесс развития порождает все более глубокое, специализированное и частное знание и для того, чтобы это знание распространялось горизонтально, требуется увеличение количества людей, т.е. непрерывный рост населения. Во всемирном масштабе рост населения в долгосрочной перспективе возможен тогда, когда число рождений превышает число смертей. Но в кратко- и среднесрочной перспективе единственным способом соответствовать требованиям, предъявляемым экономическими и социальными изменениями, являются эмиграция и иммиграция. Миграционные потоки обеспечивают быстрое углубление разделения труда и преодолевают ограниченность способности отдельно взятого человека к усвоению информации, так как увеличивают количество участников социальных процессов. Хайек совершенно верно отметчал: «Мы стали цивилизованными людьми, когда нас стало много; в то же время тем, что нас стало много, мы обязаны цивилизации; у нас есть выбор: быть кучкой дикарей или многочисленным сообществом цивилизованных людей».

Развитие городов как экономических и культурных центров хорошо иллюстрирует процесс расширения знания, который стало возможен благодаря иммиграции. Непрекращающаяся депопуляция сельской местности и массовый отток рабочих рук в городские центры не приводят к тому, что города становятся беднее, а, напротив, способствует их развитию, — и этот процесс со времен промышленной революции стал одним из самых характерных проявлений прогресса человечества. Кроме того, в рассматриваемой нами либертарианской системе миграционные потоки будут способствовать росту разнообразия возможных решений новых проблем, встающих перед людьми. Все это будет стимулировать культурное развитие и социально-экономический прогресс, так как в либертарианской модели миграция всегда возникает в результате добровольных соглашений и при любом изменении обстоятельств у тех, кого они затронули, всегда есть возможность эмигрировать или переехать туда, где расположены другие предприятия.

Наконец, нужно отметить, что в либертарианской системе, т.е. после того, как все ресурсы и блага, которые сегодня считаются «государственными» или «общественными», будут приватизированы, ни одного из перечисленных выше негативных последствий насильственной интеграции просто не возникнет. Антидискриминационных законов, законодательства о позитивной дискриминации, а также иммигрантов, живущих на улице, практически не останется. Для передвижения будут использоваться частные транспортные средства, используемые по договоренности с их владельцами по рыночным ценам. Возникнут специальные службы, которые займутся организацией переезда иммигрантов, заранее гарантируя новоприбывшим доступ ко всем средствам транспорта. Владельцы этих служб будут заинтересованы в том, чтобы путешественники успешно достигли пункта назначения и не превращались в нежелательных чужаков. Этот процесс будет развиваться, порождая такие социальные обычаи, юридические и экономические институты, которые мы сегодня не можем даже вообразить, так как рынку и предпринимателям запрещено иметь дело с благами, сегодня считающимися общественными (public).

Итак, сама по себе не нарушающая базовых принципов права миграция в системе, где все ресурсы частные, не только не создает никаких проблем (в том числе связанных с насильственной интеграцией) и не порождает дополнительных издержек для местных жителей, но и, напротив, становится важным фактором социально-экономического развития и способствует увеличению богатства и культурного разнообразия цивилизации.

ПРОБЛЕМЫ, ВЫЗВАННЫЕ АГРЕССИВНЫМ ГОСУДАРСТВЕННЫМ ВМЕШАТЕЛЬСТВОМ

Анализ анархо-капиталистической модели позволяет выделить и осознать истинную причину проблем, связанных с эмиграцией и иммиграцией. Их источником является агрессивное вмешательство государства на разных уровнях. Во-первых, вмешательство государства создает барьеры, которые препятствуют перемещениям людей, основанным на добровольных договоренностях. Во-вторых, в то же время государство настаивает на различных мерах, направленных на принудительную интеграцию, либо прямо (так называемые законы против дискриминации и положительная дискриминация), либо косвенно (когда объявляет значительные территории — улицы, дороги, парки и т.п. — «общественными» и, следовательно, доступными для всех). Государственное вмешательство является причиной всех связанных с миграцией проблем, потому что государство не определяет права собственности «иностранцев» и «местных» однозначно и четко.

Государство ведет агрессивную деятельность на двух уровнях. Во-первых, в границах отдельно взятого национального государства. В результате проблемы, вызванные насильственной интеграцией и отрицательными внешними эффектами, которые всегда возникают в ситуации, когда государство препятствует приватизации «общественных» ресурсов, приобретают острую форму. Во-вторых, государственный интервенционизм проявляется на международном уровне, где он выражается в том, что государство регулирует входящий миграционный поток. В этом случае интервенционизм носит двойственный и противоречивый характер. С одной стороны, государство мешает передвижениям, основанным на добровольном соглашении сторон (т.е. на договоренностях местных с иностранцами). С другой стороны, субсидии и пособия, которые положены жителям государства всеобщего благосостояния, искусственно стимулируют массовый приток иммигрантов.

В результате, как это ни странно, в наши дни те, кто желают строго соблюдать закон, часто сталкиваются с запретом на въезд, несмотря на то что работодатели желали бы нанять их. В то же время существование общественных благ и всеобщий характер социального обеспечения подобно магниту привлекают иммигрантов, в основном нелегальных, порождая серьезные конфликты и внешние издержки. Все это поощряет ксенофобию и способствует принятию очередных интервенционистских мир, которые лишь усугубляют ситуацию. При этом граждане не могут понять, в чем истинная причина этих проблем. В этой обстановке они легко становятся жертвами демагогов и поддерживают противоречивые, неэффективные и вредные меры государства.

Наконец, нельзя забывать, что в наше время наиболее серьезно стоит проблема международной иммиграции. В любом отдельно взятом национальном государстве в ходе его исторического развития обычно достигается социально-экономическая и культурная однородность, и в силу этого внутри него не существует особых стимулов для массовой миграции. Напротив, разница в доходах между странами очень велика, а благодаря развитию средств транспорта и связи сегодня стало гораздо проще, чем раньше, путешествовать из одной страны в другую. Нужно всего несколько часов, чтобы попасть из Дели в Нью-Йорк или из Латинской Америки в Испанию, а если речь идет о эмиграции из Северной Африки в Европу или из Мексики в США, то издержки еще меньше.

РЕШЕНИЕ ПРОБЛЕМ, ПОРОЖДАЕМЫХ В НАШИ ДНИ МИГРАЦИОННЫМИ ПОТОКАМИ

Идеальным решением этих проблем были бы приватизация всех ресурсов, которые сегодня считаются общественными (public), и отказ государства от вмешательства в сферу миграции. Иными словами, раз причиной всех проблем является агрессивное вмешательство государства, а не миграция сама по себе, то при чисто анархо-капиталистическом строе огромного большинства этих проблем просто не было бы.

Тем не менее до тех пор, пока национальные государства продолжают существовать, мы должны найти «процедурные» решения, обеспечивающие решение этих проблем в нынешней ситуации. Некоторые теоретики либертарианства недавно занялись разработкой модели сецессии и децентрализации, которая, приводя к разбиению современных высокооцентрализованных национальных государств на все более мелкие политические единицы, тем самым способствует снижению государственного интервенционизма. Ведь в условиях децентрализации каждое государство будет вынуждено ограничивать свою агрессию в силу конкуренции за граждан и инвестиции с другими государствами (т.е. действовать так, чтобы привлечь в страну новых граждан, и так, чтобы старым гражданам не хотелось ее покинуть). Логика этого процесса приведет к тому, что политика государств будет постепенно становиться либертарианской. В процессе конкуренции между государствами, которые будут становиться все мельче и все менее централизованными, эмиграция и иммиграция будут играть ключевую роль, ведь они отражают результат «голосования ногами». Чтобы избежать эмиграции, государства будут вынуждены постепенно демонтировать тот налоговый и интервенционистский аппарат, который у них есть сегодня. Ганс-Герман Хоппе пишет: «Мир, состоящий из десятков тысяч различных стран, регионов и кантонов, а также из сотен тысяч вольных городов-государств, подобных Монако, Андорре, Сан-Марино, Лихтенштейну, Гонконгу и Сингапуру, которые сегодня воспринимаются как исключение из правил, мир, в котором многократно расширятся возможности для экономической миграции, будет миром небольших либеральных правительств, экономически интегрированным благодаря свободе торговли и мировым товарным деньгам (скажем, золоту). Это будет мир беспрецедентного экономического роста и невиданного процветания».

То, что мы предложили как идеальное, так и процедурное решение проблем, связанных с миграцией, не избавляет нас от обязанности выработать принципы управления миграционными потоками, уместные в нынешней ситуации, т.е. при наличии чрезвычайно интервенционистских национальных государств. Эти принципы не должны противоречить либертарианским идеалам. В то же время они должны учитывать реально существующие трудности и противоречия, вызванные фактом существования национальных государств. Мы расскажем об этих принципах в следующем разделе.

ПРИНЦИПЫ СОВРЕМЕННОГО ИММИГРАЦИОННОГО ПРОЦЕССА

Необходимость предложить не противоречащие либертарианским идеям принципы, которые могли бы работать в нынешних условиях, объясняется несколькими причинами. Даже если расчленение национальных государств, за которое выступают Ротбард, Хоппе и многие другие, начнется, у нас нет никаких гарантий, что меры, которые станет принимать в этой области каждое из децентрализованных государств, окажутся верными с либертарианской точки зрения. Хоппе пишет, что «сецессия решает эту проблему, позволяя мелким территориям выработать собственные правила иммиграции и самостоятельно решать, с кем они желают сотрудничать на своей собственной земле и с кем они хотят взаимодействовать на расстоянии». Однако вполне вероятно, что эти правила и соответствующее регулирование будут интервенционистскими, иными словами — что они будут препятствовать добровольным соглашениям о въезде, заключенным между местными жителями и иностранцами.

Кроме того, до тех пор пока будут существовать (сколь угодно мелкие) государства, где есть «общественные» улицы, дороги и земельные участки, т.е. права собственности не до конца разграничены и недостаточно надежно защищены, насильственная интеграция и массовый захват земель (как в Бразилии) могут продолжаться, генерируя значительные внешние издержки и нарушая права собственности местных жителей. Наконец, предлагаемые решения должны не просто вести в правильном направлении и не противоречить либертарианским принципам: они должны быть «функциональными», т.е. предлагать ответ на наиболее актуальные текущие вопросы (например, что делать с эмиграцией из Мексики в США или из Северной Африки в Европу). Иными словами, следует сформулировать правила, которые не позволяли бы использовать иммиграцию в агрессивных интервенционистских целях, несовместимых с идеей свободного взаимодействия людей и народов.

Первый принцип: люди, принявшие решение об иммиграции, должны действовать на собственный страх и риск. Это означает, что иммиграция не должна субсидироваться за счет системы социального обеспечения, т.е. не должна финансироваться государством за счет налогов. Мы имеем в виду не только социальное обеспечение в узком смысле (образование, здравоохранение, государственные пенсии и т.д.), но и бесплатное использование общественных благ. Все эти социальные субсидии, которые в конечном счете представляют собой не что иное, как принудительное перераспределение доходов от одних социальных групп к другим, действуют как магнит, привлекая многих иммигрантов. Ведь для возникновения негативных последствий достаточно того, чтобы некоторые (необязательно все) группы иммигрантов учитывали при принятии решения о переезде свои будущие социальные пособия. Соответственно наш аргумент нисколько не противоречит выдвигаемому некоторыми тезису, что иммигранты дают экономике страны гораздо больше того, что они получают (особенно в первые годы после переезда) в качестве социальных пособий. Для того чтобы возникли искусственные стимулы для иммиграции, наносящие ущерб местным жителям, достаточно, чтобы хотя бы некоторые группы иммигрантов, пусть меньшинство, рассчитывали на жизнь на пособие.

Итак, первое правило: у иммигрантов не должно быть прав ни на какие пряники от государства всеобщего благосостояния. Это должно помешать некоторым группам иммигрантов жить за счет субсидий. Если считать, что вклад иммигрантов в экономику превышает получаемые ими пособия, то для того, чтобы избежать их эксплуатации, можно в самом крайнем случае обязать их иметь минимальную социальную страховку (но исключительно частную). Таким образом, будут достигнуты две либертарианские цели: можно будет избежать искусственного стимулирования иммиграции, порождаемого перераспределительной политикой государства, и приступить к ускоренному демонтажу государственных программ пенсионного обеспечения, основанных на принципе выплат из текущих доходов (солидарных пенсионных систем). Это будет также способствовать развитию частных систем, основанных на сбережениях и частном инвестировании, поскольку иммигранты станут их клиентами.

Второй принцип, на котором должна быть основана современная миграционная политика: все иммигранты должны доказать, что у них будут собственные средства и они не станут бременем для налогоплательщиков. Иными словами, иммигранты должны продемонстрировать, что они присоединяются к новой социальной группе для того, чтобы вложить в нее свой труд, таланты (профессиональные или предпринимательские) и капитал. Есть разные способы реализовать этот принцип на практике, хотя каждый из них имеет свои недостатки. Возможно, лучше всего сделать так, чтобы у каждого иммигранта всегда был поручитель — физическое лицо или частная организация, которая может гарантировать его платежеспособность (заключив с ним трудовой договор, храня на депозите или инвестируя определенную сумму принятых от него денег или взяв на себя юридическую ответственность за него). Поскольку рынок должен быть гибким, то нужно позволить уволенным или уволившимся по собственному желанию иностранным рабочим искать новое место в течение какого-то времени, а не отправлять их на родину немедленно. Хотя это потребует от работодателей сообщать в государственные контрольные органы о расторжении трудовых контрактов, с административной точки зрения это ничуть не сложнее и обременительнее тех иммиграционных процедур, которые существуют в большинстве стран, включая Испанию.

Третий принцип: ни при каких обстоятельствах иммигранты не должны быстро получать избирательных прав, так как это может дать некоторым группам эмигрантов возможность политически эксплуатировать местных жителей. Люди, приезжающие в чужую страну и в иную культурную среду, как правило, в результате повышают свой уровень жизни. Но у них нет права использовать механизм политического принуждения, т.е. демократического голосования, для того, чтобы поддерживать политику перераспределения доходов и вмешиваться в стихийные процессы на национальных рынках страны, куда они переехали. Безусловно, по мере того как будет происходить процесс расчленения ныне существующих национальных государств на мелкие государственные единицы, избирательные прав и выборы постепенно утратят значение, и их место займет «голосование ногами». Тем не менее до тех пор, пока процесс децентрализации не завершен, автоматическое предоставление иммигрантам избирательных прав следует рассматривать как бомбу с часовым механизмом, потенциально способную разрушить рынок, культуру и язык страны, которая согласилась принять иммигрантов. Вопрос о предоставлении иммигрантам всех гражданских прав, включая избирательные права, может рассматриваться только спустя долгое время после их прибытия в страну, когда они полностью усвоят новые для них культурные принципы. Кстати сказать, существующая в Евросоюзе практика, когда граждане одной из стран ЕС, живущие в другой, могут голосовать на муниципальных выборах в месте своего постоянного проживания, весьма сомнительна. Она может привести к полному уничтожению культурной идентичности в местах, где большинство жителей составляют иностранцы, например в тех регионах Испании, куда массово переезжают пенсионеры из Великобритании, Германии и других стран. Предоставление им избирательных прав может быть оправданно только в том случае, если они уже прожили на новом месте какое-то установленное количество лет и являются владельцами собственности (дома или иной недвижимости) там.

Наконец, самый главный принцип: все иммигранты должны соблюдать законы той социальной группы, которая их приняла. В частности, они должны уважать права собственности, существующие в том обществе, к которому они присоединяются. Любое нарушение прав собственности иммигрантами должно не просто наказываться в соответствии с уголовным законодательством; виновный в этом иммигрант должен изгоняться из страны (в большинстве случаев — навсегда). Это позволит избежать случаев массового захвата собственности (мы упоминали выше о Бразилии, где фавелы в основном возникали на земле, у которой уже имелись законные собственники).

Мы уже видели, что наиболее острые проблемы, связанные с иммиграцией, возникают из-за того, что права собственности местных жителей недостаточно четко определены или плохо защищены; в таких условиях появление иммигрантов часто генерирует дополнительные внешние издержки для граждан. В результате могут возникнуть серьезные вспышки ксенофобии и насилия, которые сами по себе сопровождаются высокими социальными издержками. Это, в свою очередь, приводит к юридическим и политическим последствиям, издержки по оплате которых часто ложатся на плечи ни в чем не повинных людей. Конфликты можно минимизировать, если те ресурсы, которые сейчас считаются «общественными», перейдут в частную собственность. До тех пор пока тотальная приватизация не произошла, следует регулировать использование общественных благ таким образом, чтобы воспрепятствовать случаям массового захвата земли, подобных тем, о которых мы упоминали выше.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Перечисленные нами меры не приведут к полному исчезновению всех проблем, которые порождают в наше время миграционные потоки. Однако их реализация приведет к сокращению подобных проблем и будет шагом в том направлении, которое защитники свободы считают правильным. Так или иначе, окончательное решение всех проблем возможно только после того, как современные государства распадутся на мелкие политические единицы, а все принадлежащие им так называемые общественные блага перейдут в частные руки.

Теория либерального национализма

libertary — Sat, 29 Dec 2012 08:53:52 +0000

Теория либерального национализма libertary сб, 12/29/2012 - 12:53

Проблема национализма и существования наций вызывает большое беспокойство у современных либеральных теоретиков. С одной стороны, они признают позитивную роль национализма в создании предпосылок падения коммунистических режимов Восточной Европы, а также в противодействии интервенционистскому и централизующему этатизму. В последнее время серьезные европейские либералы выступали с заявлениями о том, что нация представляет собой необходимый элемент равновесия, противодействующий интервенционистским и централизаторским тенденциям, связанным, в частности, с процессом объединения Европы. Наконец, можно отметить, что в конкретных исторических обстоятельствах националистическая децентрализация часто порождает процесс стихийной конкуренции, ограничивающий интервенционистское регулирование, исходящее в основном от центральных органов государственной власти.

Однако, с другой стороны, нужно признать, что зачастую национализм порождает последствия, несовместимые с человеческой свободой. Трудно забыть о катастрофе, к которой привел приход к власти в Германии и Италии национал-социалистов. К сожалению, легко привести и современные примеры. Это и ужасные войны между народами бывшей Югославии, и многие явления, которые не столь общеизвестны: скажем, то, как нынешнее каталонское правительство ограничивает образовательные свободы*. В силу всего этого имеется потребность создать такую теорию национализма, которая объяснила бы эти проблемы и помогла либералам занять последовательную позицию в вопросах национализма, наций и межнациональных отношений.

ПОНЯТИЕ НАЦИИ И ЕЕ ХАРАКТЕРНЫЕ ЧЕРТЫ

Нация — это подгруппа внутри гражданского общества. Это живой стихийный порядок человеческих взаимоотношений, основанный на определенных культурных, лингвистических, исторических и религиозных паттернах (этнические и расовые факторы тоже играют определенную роль, но гораздо меньшую). Важнейшая особенность нации — язык, представляющий собой один из ключевых факторов национальной идентичности. Это представление о нации прекрасно сочетается с тем объяснением происхождения, природы и развития общественных институтов, которым мы обязаны австрийской экономической школе объясняет стихийный характер возникновения общественных (этических, моральных, экономических и лингвистических) институтов и их эволюционную природу тем, что они являются результатом децентрализованного процесса взаимодействия людей, ведущую роль в ходе которого играют те, кто в данных исторических обстоятельствах обладает максимальным предпринимательским чутьем и даром предвидения, позволяющими им найти способы поведения, более всего подходящие для достижения личных целей. Эти способы поведения проходят испытание методом проб и ошибок в ходе социального процесса и с помощью социальных механизмов обучения и подражания распространяются по всему социуму. Это означает, что общественные институты находятся в процессе непрерывной эволюции. Это относится и к институту нации во всей совокупности его лингвистических и культурных особенностей: он постоянно меняется, пересекаясь и конкурируя с другими нациями (с другими национальными порядками), возникающими, растущими, развивающимися, а порой — стагнирующими. Нации могут даже исчезать, вливаясь в другие нации и языки, более развитые, крупные и богатые. Иными словами, нация представляет собой всего лишь эволюционирующую социальную реальность, основанную на фундаменте общего языка и других исторических и культурных черт. Нации возникают стихийно, эволюционным путем; они постоянно соперничают между собой на мировом «рынке» наций, и нет никакой возможности узнать a priori историческую судьбу конкретной нации, не говоря уж о том, какие нации будут доминировать или продолжат существовать.

Важно учитывать, что между правовыми и экономическими институтами и подгруппой гражданского общества, которую мы называем «нацией», существуют очень тесные отношения. Общество — это не что иное, как сложнейший процесс взаимодействия людей, основанный на актах обмена. В ходе обмена стороны всегда используют язык; очень часто это именно тот общий язык, который представляет собой базовый субстрат любой нации. Кроме того, взаимодействие людей происходит согласно определенным стандартам, правилам и нормам поведения, которые в совокупности образуют материальное право, а также набор всевозможных социальных норм. Это мораль, манеры, образовательные стандарты, этикет, мода, верования и т.д. Все эти факторы составляют элементы понятия нации. Те социальные группы, которые усваивают наиболее подходящие для реализации своих целей нормы поведения, занимают в ходе непрерывного эволюционного процесса стихийного отбора доминирующее положение. Люди не обладают информацией, которая позволила бы им сознательно конструировать сложные социальные процессы, оперирующие огромными объемами информации и практического знания, которое усваивают и открывают действующие в обществе индивиды. Поэтому использование принуждения или физического насилия для навязывания людям норм поведения, присущих определенному национальному типу, обречено на провал по тем же причинам, по которым теоретически невозможно обеспечить в обществе координацию с помощью приказов сверху. Иными словами, доказанная теоретиками австрийской школы (Мизесом и Хайеком) теорема невозможности социализма справедлива и в отношении целенаправленного навязывания социальным процессам конкретного национального результата.

С учетом этого вывода, а также с учетом динамической природы нации никак нельзя согласиться с тем, что каждой нации должно соответствовать одно государство (одна политическая единица) с конкретными фиксированными границами. Действительно, если понимать под нацией подгруппу гражданского общества, которое всегда находится в процессе непрерывной эволюции и экспериментирования, то очевидно, что всегда будет существовать значительное количество людей, находящихся в процессе национального экспериментирования, иными словами, под влиянием нескольких национальных типов поведения. При этом невозможно знать заранее, чем кончится дело: вольются ли «экспериментаторы» в какую-либо из уже существующих наций или создадут новую. Мы знаем, что нации постоянно соперничают, меняются, развиваются и частично совпадают. Если рассматривать ту историческую реальность, которую мы обозначаем словом «нация», с точки зрения динамического подхода, то становится очевидно, что она не может быть жестко и навечно привязана к конкретному географическому пространству. Любая попытка зафиксировать такую непостоянную социальную реальность, как нация, насильственными средствами в пределах конкретных географических границ в конечном счете лишь породит неразрешимые конфликты и войны, социальные и человеческие издержки от которых в результате создадут угрозу для существования самой этой национальной реальности. Напротив, если понимать под нациями подгруппы гражданского общества, то гарантией их выживания должен быть международный конкурентный процесс в условиях свободы. Основным элементам этого процесса посвящен следующий раздел.

КЛЮЧЕВЫЕ ПРИНЦИПЫ ЛИБЕРАЛЬНОГО НАЦИОНАЛИЗМА

Мирные, разумные и стихийные отношения между нациями основаны на трех основных принципах. Это принцип самоопределения, принцип полной свободы торговли и принцип свободы миграции. Мы проанализируем каждый из этих принципов.

Принцип самоопределения означает, что у любой национальной группы всегда должна быть возможность решать, в составе какого государства (в политическом смысле) она хочет жить. Иными словами, у каждой подгруппы внутри гражданского общества должно быть право свободно решать, к какой политической группе она хочет принадлежать. Некоторые нации, согласно свободно выраженному желанию составляющих их людей, могут быть рассеяны по нескольким государствам. Примером может служить англосаксонская нация, возможно, наиболее развитая, энергичная и производительная из всех современных наций. Она рассеяна по разным государствам (самые значительные — безусловно, США и Великобритания). В качестве примера можно привести и немецкую нацию. Составляющие ее 100 млн человек в основном живут в трех европейских государствах: ФРГ, Австрии и части Швейцарии. Одно государство могут образовывать несколько наций. Швейцария состоит из кантонов, населенных представителями трех разных наций: немецкой, французской и итальянской. В Испании есть как минимум три национальные группы: кастильцы, каталонцы и баски.

В связи с принципом самоопределения необходимо сделать два замечания. Во-первых, решение нации стать (или не становиться) частью определенного государства необязательно должно быть эксплицитным, т.е. выраженным прямо (хотя, безусловно, при некоторых исторических обстоятельствах вопрос о сецессии может быть решен на референдуме: см. недавний «развод» чешской и словацкой наций). Однако часто решение нации существовать в составе того или иного государства выражено в виде традиции (так бывает тогда, когда желание данной нации быть частью того или иного конкретного государства исторически разделяло большинство нации). Во-вторых, важно отметить, что принцип самоопределения означает не только то, что объединенные национальным самосознанием жители той или иной конкретной местности имеют право, используя правило большинства, решать, хотят ли они входить в состав конкретного государства; этот принцип должен действовать на всех уровнях, применительно к любым подгруппам внутри гражданского общества, независимо от того, что связывает членов подгруппы: чувство национальной общности или что-то иное. Это означает, что наличие наций, свободно решивших рассеяться по разным государствам, ничуть не противоречит принципу самоопределения. Кроме того, нужно признать за любым меньшинством внутри нации или государства право принимать решение о сецессии, отделении или присоединении к другому государству, если оно этого желает. Следует избегать ситуаций, когда национальная группа, принявшая решение отделиться от государства, где она составляла меньшинство, использует систематическую агрессию (от которой ранее страдала сама), чтобы держать в подчинении национальные меньшинства в своем составе.

Второй ключевой принцип, на котором должны быть основаны взаимоотношения между нациями, это полная свобода торговли. Если нации стремятся отделиться друг от друга границами, если они препятствуют свободе торговли и принимают протекционистские меры, то это неизбежно рождает потребность в автаркической организации национальной экономики и общества. С экономической точки зрения автаркия нежизнеспособна, поскольку в наше время международного разделения труда нет такой географической области, которая обладала бы всеми ресурсами, необходимыми для поддержания современной экономики. Это значит, что нация, вставшая на путь протекционизма, постоянно будет стремиться расширять свои границы, чтобы увеличить свои экономические, материальные и человеческие ресурсы. Следовательно, протекционизм в разрезе наций неизбежно порождает конфликты и войны: ведь они логически вытекают из цели расширения границ для завоевания рынков и приобретения дополнительных производственных ресурсов. В конечном счете национальный протекционизм в ходе неизбежной войны всех наций против всех наций разрушает и приносит в жертву сами нации. Нетрудно понять, что главной причиной мировых войн всегда был национализм, замешенный на протекционизме, а также, что межнациональные конфликты в их нынешнем виде (в Югославии, на Ближнем Востоке и пр.) прекратились бы, если бы существовал глобальный рынок, на котором для всех наций обеспечивалась бы полная свобода торговли.

В связи с этим принципом следует учитывать следующий экономический закон. При прочих равных, чем меньше государство, с которым связана нация, тем сложнее ему будет внедрить централизованный протекционизм и тем в большей степени оно будет вынуждено мириться со свободой торговли. Причина в том, что чем меньше государство, тем лучше его жители понимают, как сложно им будет получить доступ к иностранным рынкам и ресурсам при отсутствии свободы торговли. И наоборот, чем больше государство (и по размеру, и по количеству живущих на его территории людей), тем легче организовать его экономику на автаркических принципах, причем его граждане в большинстве случаев не будут осознавать, что они теряют из-за отсутствия свободной торговли. Бесспорно, этот важный экономический закон является ключевым аргументом в пользу децентрализации и максимально дробной политической организации наций.

Свободной торговли недостаточно. Требуется еще полная свобода миграции. Если свобода эмигрировать и иммигрировать отсутствует, то между общественными группами может постоянно существовать значительная разница в доходах, вызванная наличием протекционистской монополии на рынке труда (такую монополию обеспечивают как раз границы и законодательное ограничение свободы иммиграции). В конечном счете все это может привести к серьезным беспорядкам и вспышкам насилия в обществе. Тем не менее свобода эмиграции и иммиграции должна подчиняться определенным правилам и принципам, не позволяющим использовать ее для агрессивных интервенционистских целей, которые противоречат свободному взаимодействию наций. Во-первых, «государство всеобщего благосостояния» не имеет права субсидировать иммиграцию. Люди, принявшее решение об иммиграции, должны делать это на свой страх и риск. В противном случае принудительное перераспределение дохода от одних социальных групп к другим создаст искусственные стимулы для иммиграции, что не только изменит направление процессов перераспределения, но и приведет к серьезным конфликтам в обществе. Бесспорно, иммиграция действительно представляет страшную угрозу для «государства всеобщего благосостояния», но не менее бесспорно и то, что в наше время созданием барьеров для иммигрантов занимается именно «государство всеобщего благосостояния». Поэтому единственный способ обеспечить политическое сотрудничество между нациями — это демонтаж «государства всеобщего благосостояния» и полная свобода миграции.

Во-вторых, свобода иммиграции ни в коем случае не означает, что иммигранты тут же получают право голоса, так как в этом случае вновь прибывшие получают возможность политически эксплуатировать нации, традиционно живущие в государстве, куда они переселились. Собирающиеся иммигрировать должны понимать, что они окажутся в иной культурной среде (где, как они ожидают, их уровень жизни повысится) и что переезд не дает им права использовать механизмы политического принуждения (в виде демократического голосования), чтобы вмешиваться в стихийные процессы на тех национальных рынках, куда они входят, и менять их под себя. И только тогда, когда после длительного периода времени они как следует усвоят культурные принципы общества, оказавшего им гостеприимство, им может быть предоставлено право голоса — это ключевое политическое право.

В-третьих, претенденты на въезд в страну должны быть в состоянии продемонстрировать, что они присоединяются к принимающей их социальной группе для того, чтобы внести в ее жизнь вклад в виде трудовых усилий технологических талантов или предпринимательских способностей; иначе говоря, они должны доказать, что им будет на что жить, что они в состоянии прокормить себя и не станут обузой для общества.

Наконец, последний, самый важный принцип иммиграции состоит в том что иммигранты должны уважать материальное (и в особенности уголовное) право принимающей социальной группы, в частности права частной собственности, существующие на их новой родине. Благодаря этому можно будет избежать эпизодов массового захвата чужой собственности (как в случае с бразильскими фавелами, которые всегда строились на земле у которой уже были законные собственники). Наиболее острые проблемы порождаемые иммиграцией, обычно возникают в силу недостаточно четкого разграничения прав собственности и недостаточно надежной их защиты в таких условиях иммиграция неизбежно означает значительные внешние издержки для коренных жителей, что приводит в итоге к вспышкам ксенофобии и насилия, которые, в свою очередь, тоже связаны с высоким социальными издержками. Такие конфликты удается минимизировать или даже свести не нет в той степени, в какой в данном обществе реализован приватизация всех ресурсов.

ЭКОНОМИЧЕСКИЕ И СОЦИАЛЬНЫЕ ПРЕИМУЩЕСТВА ЛИБЕРАЛЬНОГО НАЦИОНАЛИЗМА

Если перечисленные выше принципы соблюдаются, то идея нации не только не препятствует процессу социального взаимодействия, но и приводит, с точки зрения либерала, к важным положительным последствиям, так как она обогащает, усиливает и углубляет стихийный мирный процесс социального сотрудничества. Рассмотрим в качестве примера среду, где реализованы все три принципа, в особенности принципы свободы торговли и свободы миграции, а именно Европейский Союз (в прошлом — Европейское экономическое сообщество). Очевидно, что в этой среде ни одно отдельно взятое национальное государство не имеет права принимать интервенционистские меры или меры институционального принуждения. И мы видим, что в Европе национализм функционирует как противовес социалистическим и интервенционистским силам, воплощением которых являются такие еврократы, как Жак Делор и другие фанатики единой Европы. Нам следует помнить, что при попытке ввести более жесткое государственное регулирование или повысить налоги в каком-то одном государстве или регионе инвестиции и граждане немедленно начинают покидать эту страну и переселяться в другие страны, с менее интервенционистским и более благоприятным регулированием. Например, недавно это произошло во французском городе Дижоне, где ввели такие налоги и такое регулирование рынка труда, что крупнейшие предприятия в регионе закрылись и переехали в другие страны ЕЭС, а именно в Шотландию и другие части Соединенного Королевства. Тот факт, что Маргарет Тэтчер, знаковая фигура для европейского либерализма, была лидером либералов-евроскептиков (к коим отношусь и я) и отстаивала модель либерального национализма против централизаторских усилий Брюсселя, не было ни случайностью, ни противоречием, потому что конкуренция между нациями в условиях свободы торговли ведет к тому, что наиболее либеральные законодательные меры каждой из них перенимаются и начинают применяться всеми остальными в качестве естественного результата конкуренции.

В то же время хорошо понятно, почему социалисты и интервенционисты выступают за создание мощного федеративного и централизованного общеевропейского государства со столицей в Брюсселе. Ведь интервенционистские меры (в области налогов, социальной сферы и рынка труда) можно успешно внедрить лишь при условии, что они будут одновременно навязаны всем государствам и нациям Евросоюза. У социалистов нет иного выхода, кроме как смещать центр тяжести принятия политических решений от национальных государств к центральным европейским структурам, расширяя полномочия и прерогативы расположенных в Брюсселе организаций за счет национальных государств — членов Сообщества. Примечательна крайняя близорукость многочисленных социалистических политиков и, в частности, Фелипе Гонсалеса; они до сих пор не поняли, что в централизованном федеративном государстве значение их собственных государств и наций будет сведено к минимуму. Давно ли вы слышали о главе Техаса? А ведь это, между прочим, тоже государство. Если брюссельские централизаторы одержат верх, то через несколько десятилетий международная роль глав государств (да и королей) вроде Испании и Великобритании будет примерно такой же, как у американских губернаторов.

Другим примером среды со свободной торговлей, внутри которой разные нации конкурируют друг с другом, является сама Испания. Очевидно, что между различными областями и нациями Испании существует свобода торговли и свобода миграции. В итоге конкуренция между регионами привела к некоторому дерегулированию. К сожалению, оно не было достаточно глубоким из-за той роли, которую до сих пор играет во всех провинциях Испании социалистическая партия, выступающая за централизацию и интервенционизм. Тем не менее недавно Министерство финансов Страны Басков отменило налог на наследство, которым облагаются все остальные испанцы (за исключением жителей Наварры), и разрешило предприятиям пересматривать балансы, бросив открытый вызов жадности мадридских фискалов. Отдельно нужно упомянуть о Наварре, которая по историческим причинам сама занимается сбором причитающихся ей налогов. Несмотря на то что до сих пор Наварра пользовалась своими историческими прерогативами очень робко, она представляет собой модель того самого «полностью децентрализованного администрирования», которую следует как можно скорее распространить на все регионы Испании.

ЛИБЕРАЛЬНЫЙ НАЦИОНАЛИЗМ И РОЛЬ ГОСУДАРСТВА

Модель конкуренции между нациями в среде, где соблюдаются три перечисленные нами принципа (самоопределение, свобода торговли и свобода миграции), следует использовать на всех уровнях государственной организации. Ее нужно использовать на верхнем уровне, например применительно к национальным государствам — членам ЕС, в рамках модели либеральной конкуренции между ними, которую отстаивала, как мы помним, Маргарет Тэтчер. Конкуренция между нациями неизбежно приведет к либерализации модели регуляторного социализма, навязываемой из Брюсселя. Но модель либеральной конкуренции следует распространить и вниз, т.е. на те регионы и нации, которые входят в состав различных европейских государств. Например, это относится к Испании и тем автономным сообществам, из которых она состоит. Процесс расширения автономии регионов Испании, с нашей точки зрения, должен завершиться полной административной децентрализацией тех регионов и наций Испании, которые выразят такое желание (по модели Наварры, где достигнут максимально возможный уровень децентрализации).

Итак, какую же роль должно играть государство в отстаиваемой нами либеральной системе конкурирующих наций? Его роль (если у него вообще должна быть какая-то роль) в том, чтобы быть юридическим воплощением трех базовых принципов, обеспечивающих добровольное и мирное сотрудничество между разными нациями. В Испании существование Короны и Государства оправдано лишь в том случае, если эти институты гарантируют и защищают основные принципы либерализма, т.е. свободу торговли, предпринимательства и миграции, как внутри отдельных областей, так и между ними. То же самое можно сказать и о Европейском Союзе. Его единственное предназначение состоит в защите этих принципов, что полностью соответствует духу Римского договора. Кроме того, важно соблюдать принцип, согласно которому ни одна государственная организация не должна обладать полномочиями, которые может исполнять государственная организация более низкого уровня. Соответственно чем выше уровень государственной организации, тем меньше должно быть у нее политических полномочий и тем в большей степени ее компетенция должна иметь чисто юридическую природу (как, например, у суда по правам человека, который занимается прежде всего защитой и обеспечением принципов свободы предпринимательства и торговли). Кроме юридических полномочий у государственных организаций высокого уровня может быть право ограничивать сверху уровень регулирования и налогообложения, устанавливаемый политическими организациями более низкого уровня, в порядке дополнительной защиты свобод граждан. Иными словами, следует препятствовать попыткам автономных регионов (например, Каталонии) безнаказанно ущемлять права граждан, несмотря на формальное наличие свободы торговли и свободы миграции из региона в регион. Представляется вполне разумным, если дополнительно к стихийным процессам конкуренции между нациями, которые обычно приводят к демонтажу интервенционистских мер, государствами и политическими организациями высокого уровня будет установлен максимальный уровень регулирования и налогообложения, который децентрализованные единицы не будут иметь права превышать ни при каких обстоятельствах. Соответственно следует прекратить процесс гармонизации законодательства в рамках Европейского сообщества, поскольку это обычно приводит к распространению интервенционистских мер, действующих в одной из стран Евросоюза, на все остальные страны, и перейти к конкурентному процессу дерегулирования, по отношению к которому Европейское экономическое сообщество должно выполнять исключительно юридическую функцию (защиты прав личности и обеспечения свободы торговли и свободы миграции), а также устанавливать максимальный уровень экономического, социального и фискального вмешательства и регулирования, допустимый в государстве — члене ЕС.

ЛИБЕРАЛЬНЫЙ НАЦИОНАЛИЗМ И СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ НАЦИОНАЛИЗМ

Легко понять, что причиной тех нынешних бед, которые принято связывать с национализмом, на самом деле является несоблюдение трех базовых принципов либерального национализма. Иными словами, национализм перестает быть позитивной силой мирного процесса общественного сотрудничества и становится источником конфликтов и обид (как это случилось при нынешнем правительстве Каталонии) тогда, когда он перестает быть либеральным и становится интервенционистским, т.е. социалистическим. Таким образом, проблема в социализме, интервенционизме и систематическом использовании принуждения, а не в национализме как таковом. Тем не менее следует признать, что интервенционисты и социалисты часто прибегают к идее нации и проституируют ее, чтобы питать и обосновывать свои насильственные меры. Анализ любого национального конфликта позволяет понять, что причиной проблем и конфликтов является не национализм, а социализм и интервенционизм. Так, война в Югославии немедленно прекратилась бы, если бы там была обеспечена полная свобода миграции в сочетании с общим рынком товаров и услуг и уважением к правам собственности. Конфликт вокруг системы образования, спровоцированный правительством Каталонии, порожден тем, что образование в Каталонии является государственным и финансируется за счет налогов. В силу этого решение о том, на каком языке ведется преподавание, есть политическое решение, представляющее собой систематическое насилие по отношению к широким слоям населения. При наличии свободы образования (т.е. системы школьных ваучеров или иной системы, которая гарантировала бы гражданам свободу выбора) правительство Каталонии не имело бы возможности разжечь конфликт в сфере образования.

МОЖНО ЛИ ОБРАТИТЬ НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИСТОВ В ЛИБЕРАЛЬНЫЙ НАЦИОНАЛИЗМ?

У предлагаемой нами идеи либерального национализма есть то преимущество, что она может раскрыть глаза тем защитникам националистического идеала, которые пока неверно толкуют его требования и выражают свой идеал, в большей или меньшей степени, посредством интервенционизма или социализма.

Истинному националисту можно попробовать объяснить, что есть только две модели сотрудничества между разными нациями. Одна — модель, основанная на принципах свободы торговли, свободы миграции и самоопределения, другая — модель, основанная на протекционизме, государственном вмешательстве и систематическом принуждении. Настоящий националист легко поймет, что модель принудительного протекционизма и агрессии по отношению к другим нациям обречена на провал. Она порождает автаркию, которая, в свою очередь, порождает войны; а военные потери в конечном счете обескровливают нацию, ради защиты которой эти войны ведутся. Следовательно, протекционистская модель отношений между нациями абсолютно нежизнеспособна. Единственная разумная стратегия — и это начинают признавать сами националисты — это равноправное соперничество наций, основанное на принципах свободы торговли и свободы миграции.

Если националист согласился с необходимостью соблюдения принципов свободы торговли и свободы миграции, можно продолжить теоретические разъяснения и рассказать ему, что если он решил быть националистоминтервенционистом и националистом-протекционистом (т.е. в той или иной степени социалистом), то регулирование, за которое он выступает, может принести пользу нации лишь в том случае, если он изловчится и сможет навязать его одновременно всем нациям, с которыми конкурирует его нация. Иными словами, глупо вводить интервенционистские меры или какое-то конкретное регулирование в одном национальном государстве (например, в одном государстве Европейского экономического сообщества), если это регулирование нельзя навязать (с помощью общеевропейской директивы) всем остальным национальным государствам и регионам ЕЭС. Таким образом, если националист с интервенционистскими и социалистическими симпатиями будет упорно и настойчиво продвигать свои интервенционистские инициативы, то в итоге он добьется лишь того, что центр принятия политических и экономических решений той нации, интересы которой он желает защитить, переместится в политический центр того государства или над государственной организации, к которому принадлежит его нация (в Мадрид или в Брюссель). Мы снова приходим к тому, что социалистические инстинкты Жака Делора, Фелипе Гонсалеса и прочих еврофанатиков не изменяют им, когда они стремятся к расширению полномочий Брюсселя. Но то, что многие лидеры националистов в ущерб собственным нациям отстаивают расширение внешней по отношению к ним государственной власти, когда проводят интервенционистскую политику, представляется странным и парадоксальным.

В контексте всего этого можно смело утверждать, что значительная часть ответственности за централизаторскую политику Мадрида лежит на каталонском национализме. Когда лидеры каталонских националистов хотели получить от Мадрида привилегии (протекционистского характера и т.п.), они нисколько не чурались «пактов» с центральной властью, результатом чего становились законы, распространявшиеся на все регионы Испании. Так они увеличивали власть Мадрида в ущерб нации, интересы которой якобы защищали. Следовательно, исторически главную ответственность за централизм Мадрида несут сами близорукие каталонские националисты. И то же самое происходит сегодня в масштабах Европейского экономического сообщества, к помощи которого прибегают лидеры регионов и национальных меньшинств, рассчитывая на то, что это уменьшит полномочия национальных государств. Они не осознают, что усиление ЕЭС приведет к укреплению центральной власти Брюсселя, которая в конечном счете может принести им гораздо больше вреда. Таким образом, простодушные националисты, выступающие за расширение полномочий Брюсселя потому, что это ослабляет национальные государства, и наивные евроэнтузиасты типа Фелипе Гонсалеса, которых побуждают работать на усиление Брюсселя их социалистические инстинкты, становятся, как это ни странно, союзниками. При этом ни те, ни другие не понимают, что за свою любовь к Брюсселю они платят ослаблением испанской национальной идеи и ее главных символов, в том числе монархии, а также постепенным ослаблением идеалов национализма на региональном уровне (поскольку решения региональных правительств имеют все меньшее значение по сравнению с решениями, которые принимаются на уровне ЕЭС).

И снова мы видим, как наивность националистов и социалистов, неверно понимающих собственные интересы, работает против истинно либерального духа, способного обеспечить мирные, гармоничные и плодотворные отношения между нациями.

Тем не менее мы не должны отказываться от попыток переубедить националистов с интервенционистскими склонностями, так как те из них, для кого идеалы национализма важнее интервенционистской идеологии (т.е. идеала принуждения), все-таки потенциально способны понять, что у национализма нет большего врага, чем отстаиваемые ими интервенционистские меры экономического, культурного, лингвистического характера и т.п.

Возможно, разумнее всего объяснять интервенционистский национализм присущими многим нациям комплексом неполноценности и неуверенностью в себе. Именно поэтому наиболее агрессивно ведут себя угасающие нации, которые, естественно, больше всего неуверены в себе. В общем и целом можно сказать, что чем ближе нация к угасанию (т.е. к поглощению другими, более богатыми и динамичными нациями), тем громче будут ее предсмертные хрипы (об этом свидетельствует и ситуация с басками, и, в меньшей степени, вмешательство каталонцев в языковую ситуацию). Уверенная в себе и своем будущем, нация, не боящаяся равноправной конкуренции с другими, — это нация, в которой возобладал описанный нами дух либерального сотрудничества.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: В ЗАЩИТУ ЛИБЕРАЛЬНОГО НАЦИОНАЛИЗМА

Проделанный нами в этой статье анализ либерального национализма позволяет прийти к заключению, что политика евроскептиков, начатая в отношении Европейского экономического сообщества еще Маргарет Тэтчер, является последовательной и разумной, в отличие от наивного энтузиазма европейских социалистов вроде Фелипе Гонсалеса, Жака Делора и др. Мы должны выступать за то, чтобы нации развивались в условиях свободы торговли, свободы рынка и свободы миграции, потому что это единственная надежная гарантия против регулирования, агрессии и интервенционизма. Мы должны объяснить близоруким националистам всех сортов, что всё, кроме развития национального идеала в обстановке полной свободы, в конечном счете разрушает лелеемую ими идею нации. Отсутствие уверенности в себе и в ценности культурных и лингвистических основ своей нации приводит их к насильственному введению лингвистического, культурного и экономического протекционизма, что в итоге ослабляет нацию и ставит под угрозу сам процесс либеральной конкуренции наций друг с другом. Нацию можно развивать и укреплять только в обстановке свободы. Чем скорее националисты усвоят эти базовые принципы, тем скорее они откажутся от самоубийственной политики, которую вели до сих пор, разрушая и свою нацию, и другие нации, с которыми они вынуждены сосуществовать. Либеральный национализм — это не просто единственная концепция национализма, совместимая с развитием наций, но и единственный принцип, способный обеспечить мирное, гармоничное и плодотворное сотрудничество всех социальных групп во имя будущего.

ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ЦИКЛ И КРЕДИТНАЯ ЭКСПАНСИЯ: ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ДЕШЕВЫХ ДЕНЕГ (1946)*

libertary — Sun, 23 Dec 2012 20:31:08 +0000

ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ЦИКЛ И КРЕДИТНАЯ ЭКСПАНСИЯ: ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ДЕШЕВЫХ ДЕНЕГ (1946)* libertary пн, 12/24/2012 - 00:31

1. Вводные замечания

Автор сознает, что его текст неполон. Однако как следует проанализировать проблему экономического цикла можно только в объемном трактате, где освещаются абсолютно все аспекты капиталистической рыночной экономики. Автор полностью согласен с мнением Бём-Баверка, который пишет, что «чтобы не быть рассуждениями дилетанта, теория экономического цикла должна излагаться в последней или предпоследней главе трактата, в котором отражены все главные проблемы экономической теории».

С учетом сказанного я предлагаю этот набросок вниманию комиссии.

2. Непопулярность процента

Одной из особенностей нашей эпохи — эпохи войн и катастроф стала борьба всех правительств и групп влияния с правами кредиторов. Правительство большевиков начало с того, что уничтожило кредиты и выплату процента. Самым популярным лозунгом нацистов было уничтожение процентного рабства (Brechung der Zinsknechtschaft). Страны-должники пытаются разными способами, из которых наиболее эффективным является валютный контроль, экспроприировать требования кредиторов. Их экономический национализм направлен на борьбу с так называемым возвращением колониализма. Они делают вид, что ведут новую войну за независимость с иностранными эксплуататорами, как они осмеливаются называть тех, кто обеспечил их капиталом, необходимым для улучшения ситуации в их экономиках. Поскольку сегодня главным кредитором стали США, эта война направлена против американского народа. Только дипломатическая сдержанность удерживает экономических националистов от того, чтобы открыто называть своих врагов «янки»; вместо этого они используют эвфемизм «Уолл-стрит».

Для американских денежных властей «Уолл-стрит» становится мишенью тогда, когда они проводят политику «дешевых денег». Обычно считается, что меры, направленные на снижение ставки процента относительно того уровня, на котором она находилась бы в условиях свободного рынка, чрезвычайно полезны для большинства и наносят ущерб лишь горстке капиталистов и бесчувственных заимодавцев. По умолчанию предполагается, что кредиторы — праздные богачи, а заемщики — трудящиеся бедняки. Это атавистическое поверье идет вразрез с современными реалиями.

В эпоху мудрого афинского законодателя Солона, во времена аграрных законов Древнего Рима, в Средние века и даже в более поздние времена было в общем и целом верно отождествлять кредиторов с богатыми, а должников — с бедными. В наш век, век акций и облигаций, век сберегательных касс, страхования жизни и социального страхования все совершенно иначе. Имущие классы владеют крупными заводами и фермами, обыкновенными акциями, городской недвижимостью — и в силу этого очень часто являются должниками. Люди с более скромными доходами владеют облигациями, имеют депозитные счета и страховые полисы, пользуются системой социального страхования — и соответственно являются кредиторами. Стремление снизить ставку процента и покупательную способность национальной валюты негативно отражается на них.

Массы действительно не осознают, что являются кредиторами, и поэтому сочувствуют политике, направленной против кредиторов. Но их невежество никак не влияет на то, что огромное большинство граждан является кредиторами, и на то, что эти люди своим одобрением политики «дешевых денег» по недомыслию наносят ущерб собственным материальным интересам. Кстати, этот факт опровергает сказки марксистов о том, что общественный класс всегда верно осознает свои классовые интересы и всегда действует в соответствии с ними.

Современные пропагандисты политики «дешевых денег» гордятся своей неортодоксальностью и ругают своих противников ортодоксами, реакционерами и приверженцами устаревших взглядов. Один из наиболее красноречивых адвокатов так называемого функционального финансирования Абба Лернер утверждает, что при оценке фискальных мер он и его друзья используют «научный, а не схоластический метод». На самом деле лорд Кейнс, Элвин Хансен и Абба Лернер в своих страстных проповедях против процента возрождают дух экономической доктрины средневековой схоластики с ее отвращением к проценту. Громогласно трубя о невозможности возврата к экономической политике XIX в., они настойчиво призывают к возрождению методов «темных веков» и старых догматов.

3. Два типа кредита

Нет никакой разницы между конечными целями боровшегося с процентом канонического церковного права и той политики, которую рекомендуют современные обличители процента. Однако между ними существует различие в методах. Средневековая ортодоксия сначала стремилась законодательно запретить процент, а потом ограничить его величину посредством так называемых законов о ростовщичестве. Современные экономисты, именующие себя противниками ортодоксии, стремятся снизить ставку процента или даже уничтожить его вообще с помощью кредитной экспансии.

Любое серьезное обсуждение проблемы кредитной экспансии должно начинаться с проведения различия между двумя типами кредита: товарным и фидуциарным.

Товарный кредит представляет собой переход сбережений от первоначального сберегателя к предпринимателям, планирующим использовать их в производстве. Сберегатель отложил эти деньги потому, что потреблял меньше, чем мог бы. Передавая заключенную в них покупательную способность должнику, он дает ему возможность купить не потребленные им товары и использовать их в производственных целях. Величина товарного кредита жестко ограничена размером сбережений, то есть воздержанием от потребления. Дополнительный кредит предоставляется только в том случае, если накоплены дополнительные сбережения. Все это никак не влияет на покупательную способность денежной единицы.

Фидуциарный кредит — это кредит, предоставляемый за счет средств, специально созданных для этой цели банком. Чтобы выдать кредит, банк печатает банкноты или кредитует должника путем открытия депозита, т.е. создает кредит из ничего. Эти действия равноценны созданию необеспеченных бумажных денег, т.е. явной и неприкрытой инфляции. В результате растет объем заместителей денег, которые люди используют точно так же, как деньги в узком смысле слова. Растет и покупательная способность заемщиков. Заемщики предъявляют дополнительный спрос на рынке средств производства; этот спрос возникает исключительно в силу создания банкнот и депозитов из воздуха. Благодаря этому спросу формируется тенденция к росту цен и заработной платы.

Если величина товарного кредита жестко зависит от размера капитала, накопленного за счет сбережений, то масштаб фидуциарного кредита зависит от действий банков. Расширить предложение товарного кредита нельзя, но расширить фидуциарный кредит вполне возможно. В системе, где фидуциарного кредита нет, банк может увеличить предложение кредита только при условии, что вкладчики доверили ему новые депозиты. В системе, где фидуциарный кредит есть, банк может увеличить предложение кредита, если будет проводить специфическую политику, которую, как это ни странно, принято называть «либеральной».

Кроме того, что кредитная экспансия всегда приводит к росту цен и ставок заработной платы, она оказывает влияние и на рыночную ставку процента. Поскольку кредитная экспансия — это дополнительное количество кредитных средств, она способствует падению процентных ставок ниже того уровня, на котором они оставались бы, если бы кредитный рынок не получал искаженных сигналов в результате кредитной экспансии. Популярность кредитной экспансии среди идиотов и шарлатанов объясняется не только тем, что она порождает инфляционный рост цен и зарплат, но и тем, что в краткосрочной перспективе она приводит к снижению процентных ставок. В наши дни кредитная экспансия стала основным политическим инструментом обеспечения дешевых и доступных денег.

4. Функции цен, заработной платы и процентных ставок

Ставка процента представляет собой рыночный феномен. В рыночной экономике действия предпринимателей, направленные на максимально полное удовлетворение нужд потребителей по максимально доступным для них ценам, зависят от структуры цен, ставок заработной платы и процентных ставок. Когда предприниматель планирует свои действия, он учитывает в своих расчетах цены на материальные факторы производства, ставки заработной платы и процентные ставки, с одно стороны, и ожидаемые им в будущем цены на потребительские блага — с другой. На основании этого расчета предприниматель делает выводы о том, принесет ли данный проект прибыль. Если те рыночные данные, на которые он опирается в своих расчетах, искажены государственным вмешательством, то результат может ввести его в заблуждение. Обманутые магией иллюзорных цифр предприниматели приступают к реализации проектов, которые не имеют отношения к удовлетворению наиболее острых реальных потребностей людей. Неудовлетворенность потребителей становится очевидной тогда, когда товары, произведенные в результате ошибочных инвестиций, появляются на рынке и выясняется, что их нельзя продать по цене, которая обеспечила бы предпринимателю прибыль. Это приводит к так называемому «плохому рынку». Если на рынке, свободном от государственного вмешательства, приводящего к искажению рыночной информации, анализ какого-либо проекта показывает, что он не принесет прибыли, это является доказательством того, что в данных обстоятельствах потребители предпочитают другие проекты. Если какое-либо предприятие не приносит прибыли, это означает, что потребители не готовы при покупке произведенных этим предприятием товаров компенсировать предпринимателям цену задействованных в ходе производства этих товаров факторов, хотя в то же самое время они готовы компенсировать цену тех же самых производственных факторов при покупке других товаров. Таким образом суверенные потребители выражают свои желания и заставляют предпринимателей строить свою деятельность так, чтобы удовлетворять те потребности, которые потребители считают наиболее важными. Благодаря потребителям прибыльные предприятия развиваются, а неприбыльные угасают.

Огрубляя, можно сказать, что реализации многих проектов мешают сложившиеся цены, ставки заработной платы и процентные ставки. Но было бы серьезной ошибкой считать, что для расширения производства достаточно снижения цен на эти факторы. Производство ограничено тем, что факторы производства редки. Цены, ставки заработной платы и процентные ставки лишь указывают на степень этой редкости. Собственно говоря, они являются сигналами. Посредством этих рыночных феноменов общество посылает предпринимателям, планирующим приступить к осуществлению того или иного конкретного проекта, предупреждение: «Не тронь этот фактор производства, он предназначен для удовлетворения другой, более важной потребности».

Экспансионисты, как называют себя в наши дни сторонники инфляции, видят в процентных ставках исключительно препятствие для роста производства. Если бы они были последовательны, им следовало бы точно так же относиться и к материальным факторам производства, и к ставкам заработной платы. Снижение решением правительства ставок заработной платы на 50% по сравнению со ставками свободною рынка труда тоже привело бы к тому, что некоторые проекты, которые до этого считались невыгодными, стали бы казаться прибыльными. В утверждении, будто бы расширению производства мешают высокие процентные ставки, не больше истины, чем в утверждении, что ему мешают высокие ставки заработной платы. То, что экспансионисты развивают эти рассуждения исключительно применительно к процентным ставкам и не трогают ни цен на сырьевые товары, ни цен на труд, свидетельствует о том, что ими движут чувства и страсти, а не холодные размышления. Ими руководит зависть, они завидуют прибылям богатых. Они не осознают того, что, нападая на процент, они нападают на широкие круги вкладчиков, акционеров и владельцев страховых полисов.

5. Последствия политически обусловленного занижения процентных ставок

Экспансионисты совершенно правы, когда утверждают, что кредитная экспансия приводит к экономическому буму. Их единственная ошибка в том, что они забывают: искусственно вызванное процветание не может быть устойчивым и неизбежно кончается спадом и депрессией.

Когда в результате кредит ной экспансии рыночная ставка процента падает, многие проекты, которые до этого оценивались как неприбыльные, начинают казаться прибыльными. Тем не менее предприниматели, которые берутся за такие проекты, очень скоро обнаруживают, что их расчеты были основаны на ошибочных представлениях. Они учитывали в них те цены на факторы производства, которые существовали на рынке до начала кредитной экспансии, однако в результате экспансии цены на эти факторы выросли и проекты утратили свою привлекательность: ведь у предпринимателей недостаточно средств, чтобы купить то, что нужно для их осуществления. Они были бы вынуждены остановить работы, если бы кредитная экспансия не продолжалась. Но, поскольку банки продолжают расширять предложение кредита и обеспечивать бизнес «дешевыми деньгами», предприниматели не видят причин для беспокойства. Они просто все глубже и глубже залезают в долги. Цены растут, растут и зарплаты. Это бум; все счастливы, все довольны, все убеждены, что человечество наконец избавилось от диктата редкости [факторов производства] и вступило в эру вечного процветания.

На самом деле это благополучие очень хрупко — замок, построенный на песке. Такое процветание недолговечно. Банкноты и депозиты не могут заменить несуществующие капитальные блага. Однажды на лорда Кейнса нашел поэтический стих, и он написал, что кредитная экспансия сотворила «чудо... превращения камня в хлеб»(1). Однако при ближайшем рассмотрении это чудо оказывается не менее сомнительным, чем фокусы индийских факиров.

В условиях бума есть только два варианта развития событий.

Первый вариант. Банки, осуществляющие кредитную экспансию, цепляются за свою экспансионистскую политику и не прекращают снабжать предпринимателей деньгами, несмотря на инфляцию производственных издержек. Они стремятся удовлетворить растущий спрос на кредиты. Чем больше кредитов просит бизнес, тем больше он получает. Цены и зарплаты растут до небес. Количество банкнот и депозитов превосходит всякое воображение. Наконец общество осознает, что происходит. Люди понимают, что выпуск заместителей денег будет продолжаться и цены будут расти все быстрее и быстрее. Они приходят к выводу, что в этих обстоятельствах нужно немедленно избавляться от наличности. Чтобы не пасть жертвой стремительного падения покупательной способности, они начинают лихорадочно закупать любые товары, вне зависимости от того, сколько они стоят и нужны ли они им. Они предпочитают любые товары деньгам. Происходит то, что произошло в Германии в 1923 г., когда был продемонстрирован классический образчик политики бесконечной кредитной экспансии: бегство в реальные ценности, или die Flucht in die Sachwerte. Происходит коллапс денежной системы. Покупательная способность денежной единицы стремится к нулю. Люди переходят на бартер либо на другие виды внутренних и иностранных денег. Начинается кризис.

Второй вариант. Банки или денежные власти осознают опасность бесконечной кредитной экспансии до того, как это осознает общество в целом. Они добровольно прекращают увеличивать количество банкнот и депозитов. Они перестают удовлетворять спрос предпринимателей на новые кредиты. Начинается паника. Процентные ставки взлетают, потому что многим фирмам срочно требуются деньги, чтобы избежать банкротства. Цены внезапно падают, так как отчаявшиеся фирмы пытаются добыть наличность, распродавая товарные запасы по минимальным ценам. Производство сокращается, работников увольняют.

Таким образом, кредитная экспансия всегда приводит к экономическому кризису. Так или иначе искусственный бум обречен. В долгосрочной перспективе он переходит в крах. В краткосрочной перспективе он приводит к видимости процветания, которое порой может продолжаться несколько лет. Пока оно длится, власти, осуществляющие кредитную экспансию, банки и их пресс-службы высокомерно игнорируют предупреждения экономистов и похваляются успехами своей политики. Когда же счастливые деньки кончаются, они умывают руки.

Искусственно созданное процветание не может быть устойчивым, потому что занижение ставки процента, порожденное в чистом виде банковскими технологиями и не отражающее реальной ситуации на рынке, приводит к ошибкам в предпринимательских расчетах. Оно создает иллюзию прибыльности проектов, для осуществления которых на самом деле не хватает производственных факторов. Обманутые предприниматели расширили свою деятельность за пределы того, что позволяли им реальные запасы общественного богатства. Они недооценили редкость факторов производства и переоценили свои производственные возможности. Иными словами, они впустую растратили редкие капитальные блага, вложив их в безнадежные проекты.

Предприниматели всегда находятся, так сказать, в положении подрядчика, задача которого — построить здание при ограниченном запасе стройматериалов. Если подрядчик переоценивает свои запасы, то он разработает проект здания, для строительства которого ему не хватит материала. Он начнет работы, заложит фундамент и только потом поймет, что ему не хватает материалов, чтобы закончить стройку. Но не само это запоздалое открытие — причина его проблем. Он расплачивается за ошибки, совершенные в прошлом. В момент, когда он осознает истинное положение дел, он расстается с иллюзиями и вынужден взглянуть в лицо реальности.

Нет необходимости останавливаться на этом, поскольку общество, которое вообще склонно к поискам козла отпущения, как правило, с готовностью обвиняет денежные власти и банки в том, что это они устроили кризис. Им ставят в вину то, что, прекратив кредитную экспансию, они оказали дефляционное воздействие на торговлю. Денежные власти и банки действительно несут ответственность за разгул кредитной экспансии и последовавший в результате бум, однако общество, неизменно встречающее проинфляционные шаги правительства с восторгом, не должно перекладывать на них всю вину. Кризис не является результатом отказа от экспансионистской политики, он представляет собой неизбежное следствие этой политики. Выбор состоит лишь в том, продолжать ли экспансию вплоть до коллапса всей денежно-кредитной системы или остановиться, не доходя до края. Чем быстрее происходит остановка кредитной экспансии, тем меньше убыток и ущерб, который она наносит.

Общественное мнение совершенно неверно оценивает фазы экономического цикла. Искусственный бум не является процветанием, это лишь иллюзия процветания. Она смущает людей и порождает непроизводительное вложение капитала и проедание несуществующих прибылей, что в итоге приводит к истощению капитала. Депрессия представляет собой необходимый процесс реадаптации структуры деловой активности к истинному состоянию рынка, то есть к реальному предложению капитальных благ и реальным ожиданиям потребителей. Поэтому депрессия — первый шаг на пути к нормальному состоянию, к началу выздоровления и фундаменту подлинного процветания, основанного не на песке кредитной экспансии, а на реальном производстве благ.

Дополнительный кредит в рыночной экономике оправдан только тогда, когда его предоставление связано с ростом сбережений людей и с соответствующим ростом товарного кредита. В этом случае средства, необходимые для дополнительного инвестирования, возникают в результате определенного поведения людей. Если люди не сберегли этих средств, то банкиры не в состоянии создать их из ничего с помощью своих фокусов. Та ставка процента, которая формируется на кредитном рынке, в отличие от той, которую создает политика «дешевых денег», отражает готовность людей отказаться от потребления всех уже полученных ими доходов и предназначить часть их для развития бизнеса. Она дает предпринимателям надежный ориентир, позволяющий определить, какие проекты можно реализовать с учетом истинного объема сбережений и накопления капитала. Политика искусственного занижения ставки процента относительно потенциальной ставки свободного рынка соблазняет предпринимателей в том числе на проекты, которые не получают одобрения потребителей. В рыночной экономике на величину дополнительных инвестиций влияет каждый член общества. В ней нельзя постоянно обманывать общество, манипулируя ставкой процента. Рано или поздно недовольство людей искусственным расширением кредита становится очевидным, и это приводит к краху иллюзорного процветания.

Процент не является результатом махинаций злобных эксплуататоров. Более низкая ценность будущих благ по сравнению с ценностью благ в настоящем — это неотъемлемая черта человеческой деятельности, и ни один бюрократ не в силах ее отменить. До тех пор, пока существуют люди, предпочитающие одно яблоко сегодня двум яблокам через двадцать пять лет, будет существовать и ставка процента. И это не зависит от того, организовано ли общество на принципе частной собственности на средства производства (капитализм) или на принципе общественной собственности на средства производства (социализм и коммунизм). В деятельности тоталитарного правительства ставка процента, т.е. разная оценка будущих и настоящих благ, играет ту же роль, что и при капитализме.

Бесспорно, в социалистической экономике люди лишены возможности формировать собственные суждения о ценности, и значение в ней имеют только оценки правительства. Диктатора не волнует, одобряют ли массы его решение выделить столько-то на текущее потребление, а столько-то — на дополнительные инвестиции. Если диктатор увеличивает инвестиции и, следовательно, сокращает средства, предназначенные для потребления, то людям приходится меньше есть и при этом помалкивать. Никакого кризиса при этом не возникает, потому что подданные не имеют возможности выразить свое недовольство. Но в рыночной экономике, которая представляет собой экономическую демократию, высшей властью являются потребители. Прибыль или убыток предпринимателей зависят от того, покупают они или воздерживаются от покупки. Именно поведение потребителей представляет собой истинную меру деловой активности.

6. Неизбежный конец

Важно понимать, что экономический кризис начинается тогда, когда люди начинают проявлять недовольство экспансионистскими предприятиями, которые стали возможны в результате манипулирования ставкой процента. Обрушение карточного домика происходит благодаря демократическому характеру рыночного процесса.

То, что люди предпочитают политику дешевых денег, не имеет существенного значения. Массы обмануты заявлениями псевдоэкспертов о том, что дешевые деньги могут обеспечить процветание и не имеют никаких негативных последствий, Люди не понимают, что инвестиции могут расти только при условии накопления дополнительного капитала в результате сбережений. Они как зачарованные слушают сказки, которые рассказывают им мошенники и безумцы типа Джона Ло и майора Дугласа. Но значение имеют не сказки, а то, как люди ведут себя на самом деле. Если они не готовы сокращать текущее потребление, чтобы больше сберегать, то возможностей для серьезного роста инвестиций не возникает.

Средства для инвестиций нельзя получить, напечатав банковские расписки или нарисовав кредиты.

При обсуждении положения, сложившегося в результате длительного проведения политики низких процентных ставок, следует учитывать, что прекращение этой политики резко обнажит все ее негативные последствия. Неисправимые защитники инфляции будут протестовать против так называемой дефляции и настойчиво предлагать свое любимое средство, инфляцию, пытаясь протащить ее под именем «рефляции»**. Корень всех зол — в экспансионистской политике. Если прекратить ее, то все тайное становится явным. Но политика кредитной экспансии не может продолжаться бесконечно, она рано или поздно прекращается, и чем позже это происходит, тем больше ущерб от искусственного бума. На сегодняшний день, после долгого периода искусственно заниженных процентных ставок, вопрос не в том, как избежать трудностей послекризисного восстановления, а в том, как сократить их до минимума. Если вовремя, не прекратить экспансионистскую политику, если не сбалансировать бюджет, если не отказаться от наращивания долга правительства коммерческим банкам и по-прежнему не давать рынку определить истинную величину ставки процента, страна вступит на тот путь, который в 1923 г. выбрала Германия.

_______________________________________________________________

* Из аналитической записки на английском языке от 24 апреля 1946 г., подготовленной Мизесом в качестве консультанта; заказчики — группа деловых людей. Перевод по изд.: Mises! von. The Trade Cycle and Credit Examion: The Economic Consequences of Cheap Money // Mises L. von. The Causes of the Economic Crisis and Other Essays before and after the Great Depression. Auburn, ALA: Ludwig von Mises Institute, 2006. P. 191—202.— Прим. амер. Ред

** Мизес имел в виду то, что сейчас называют «рефляцией» или «стимулированием экономического роста» - Прим.амер. ред.

1 Paper of the British Experts (April 8,1943).

Статья сканирована со сборника издательства Социум. "Теория экономического цикла"

Новый фашизм. Консенсус. (1965)

libertary — Fri, 21 Dec 2012 00:21:48 +0000

Новый фашизм. Консенсус. (1965) libertary пт, 12/21/2012 - 04:21

«Сегодняшний мировой кризис — это кризис морали, и разрешить его невозможно иным путем, кроме моральной революции — революции, которая должна разрешить и завершить достижения Американской Революции... Новый Мыслитель должен сражаться за капитализм, а не за * практические» цели, не за экономику, а за мораль, вступая в эту битву со справедливой гордостью. Именно этого заслуживает капитализм, и ничто другое не может его спасти».

Капитализм — это не система прошлого; это система будущего, если у человечества есть будущее. Те, кто хочет сражаться за него, должны перестать именоваться «консерваторами». «Консерватизм» всегда был названием, вносящим путаницу, неподходящим для Америки. Сегодня нам нечего «консервировать»: устоявшаяся политическая философия, интеллектуальная традиция и status quo — это коллективизм. Те, кто отказывается от основных принципов коллективизма, — это радикалы в истинном смысле этого слова: «радикальный» означает «фундаментальный». Сегодня борцы за капитализм должны быть не несостоятельными «консерваторами», а новыми радикалами, новыми интеллектуалами и, прежде всего, новыми, преданными борцами за мораль.

Начну с одной очень непопулярной вещи, которая не соответствует сегодняшним интеллектуальным стандартам и тем самым оказывается «антиконсенсусной», — определю свои термины, чтобы вы понимали, о чем речь. Позвольте мне привести словарные определения трех политических терминов — социализм, фашизм и этатизм.

Социализм — теория или система общественной организации, наделяющая общество в целом правом собственности на средства производства, капитал, землю и т. п. и контролем над ними.

Фашизм — форма правления с сильной централизованной властью, не допускающей никакой критики или оппозиции и контролирующей в стране все сферы деятельности (промышленность, торговлю и т.д.)...

Этатизм — принцип или политика, позволяющая сосредоточить полный контроль над экономикой, политической жизнью и смежными сферами в руках государства за счет личной свободы.

Очевидно, что «этатизм» — это более широкий, родовой термин, а два других — его разновидности. Очевидно также, что этатизм — господствующее политическое направление наших дней. Какая же из двух разновидностей определяет суть нынешнего этатизма?

Заметьте, и «социализм», и «фашизм» связаны с правами собственности. Право на собственность — это право пользоваться ею и распоряжаться. Обратите внимание, что две теории по разному к этому подходят: социализм отрицает частную собственность вообще, наделяя «правом собственности и контролем» общество в целом, то есть государство; фашизм оставляет право собственности отдельным лицам, но передает правительству контроль над собственностью.

Собственность без контроля — абсурд, полная нелепость; это — «собственность» без права пользоваться или распоряжаться ею. Другими словами, граждане несут ответственность за владение собственностью, не имея никакой выгоды, а правительство получает всю выгоду, не неся никакой ответственности.

В этом отношении социализм честнее. Я говорю «честнее», а не «лучше», так как на практике между ним и фашизмом разницы нет. Оба исходят из коллективистско-этатистского принципа, оба отрицают права личности и подчиняют личность коллективу, оба отдают средства к существованию и саму жизнь граждан во власть всемогущего государства, и различия между ними — толь- ко вопрос времени, степени и поверхностных деталей, например выбора лозунгов, которыми правители вводят в заблуждение своих порабощенных подданных.

К какому из двух вариантов этатизма мы направляемся — к социализму или к фашизму?

Чтобы ответить на этот вопрос, надо для начала спросить, какое идеологическое направление господствует в современной культуре.

Постыдный и пугающий ответ — сейчас нет никакого идеологического направления. Нет идеологии. Нет политических принципов, теорий, идеалов, нет философии. Нет ни направления, ни цели, ни компаса, ни взгляда в будущее, ни доминирующих интеллектуальных факторов. Есть ли какие-либо эмоциональные факторы, управляющие современной культурой? Есть. Один. Страх.

Страна без политической философии подобна кораблю, дрейфующему в океане, отданному на милость случайного ветра, волн или течения; кораблю, чьи пассажиры с криком: «Тонем!» — забиваются в свои каюты, боясь обнаружить, что капитанский мостик пуст. Ясно, что такой корабль обречен, и уж лучше раскачать его посильнее, вдруг он сможет снова лечь на курс. Но чтобы это понять, надо быстро воспринимать факты, реальность, принципы действия, а кроме того — заглядывать вперед. Именно этого изо всех сил стараются избежать те, кто кричит: «Не раскачивайте!»

Невротик полагает, что реальные факты исчезнут, если он откажется их признать; точно так же невроз культуры подсказывает людям, что их насущная потребность в политических принципах и концепциях исчезнет, если они сумеют их забыть. Поскольку ни человек, ни нация не могут существовать без какой-нибудь идеологии, эта антиидеология стала официальной и открытой, она господствует в нашей обанкротившейся культуре.

У нее есть новое, очень уродливое имя. Она называется «властью консенсуса».

Представим себе, что демагог предложил нам такое кредо: правду должна заменить статистика, принципы — подсчет голосов, права — числа, мораль — опросы общественного мнения; критерием интересов страны должна быть практическая, сегодняшняя выгода, а критерием истинности или ложности той или иной идеи — число последователей; любое желание в какой бы то ни было области нужно принимать как правомерное требование, если его высказывает достаточное количество людей; большинство может делать с меньшинством все что угодно; короче говоря, все подчиняется власти группы и власти толпы. Если бы какой-нибудь демагог все это предложил, он бы не имел успеха. Однако именно это содержится — и скрывается — в понятии «власть консенсуса».

Это понятие сейчас используется, но не как идеология, а как антиидеология; не как принцип, а как способ избавиться от принципов; не как довод, а как вербальный ритуал или магическая формула, призванная успокоить национальный невроз, как таблетка или наркотик для испуганных пассажиров судна, давая прочим возможность разгуляться вовсю.

Наше летаргическое презрение к словам политических и идеологических лидеров не дает людям осознать смысл, подтексты и последствия «власти консенсуса». Все вы нередко слышали это выражение и, подозреваю, выбрасывали из головы как ненужную политическую риторику, не задумываясь о его истинном смысле.Именно об этом я и призываю вас задуматься.

Важную подсказку здесь дает статья Тома Уиккера в New York Times (от 11 октября 1965 года). Описывая то, что «Нельсон Рокфеллер называл “господствующей тенденцией в американской мысли”», Уиккер пишет:

«Эта господствующая тенденция — то, что политики-теоретики много лет проектировали как “национальный консенсус”, а Уолтер Липпман удачно назвал “жизненным центром”. ...В основе этого консенсуса, почти по определению, лежит политическая умеренность. Речь идет о том, что консенсус, как правило, распространяется на все приемлемые политические взгляды, то есть на все идеи, которые прямо не угрожают большой части населения и не вызывают у нее явной неприязни. Следовательно, приемлемые политические идеи должны учитывать взгляды других; именно это и подразумевается под политической умеренностью».

Разберемся теперь, что это значит. «Консенсус, как правило, распространяется на все приемлемые политические взгляды...» Приемлемые — для кого? Для консенсуса. Поскольку правительство должно руководствоваться консенсусом, это означает, что политические взгляды надо поделить на «приемлемые» и «неприемлемые» для правительства. Что же будет критерием «приемлемости»? Уиккер называет этот критерий. Обратите внимание, что он не связан с разумом, это не вопрос истинности или ложности. Не связан он и с этикой, то есть с тем, справедливы или несправедливы эти взгляды. Этот критерий — эмоциональный: вызывают ли взгляды «неприязнь». У кого? У «большой части населения». Есть и дополнительное условие: взгляды не должны «прямо угрожать» этой части.

А как быть с малыми частями населения? Приемлемы ли взгляды, угрожающие им? А как быть с наименьшей частью, с индивидуумом? Очевидно, индивидуум и меньшинства в расчет не берутся. Не имеет значения, что идея может быть в высшей степени неприятна человеку и нести серьезную угрозу его жизни, работе, будущему. Его не заметят или принесут в жертву всемогущему консенсусу, если нет группы, и большой группы, которая его поддержит.

Что же конкретно означает «прямая угроза» части населения? В условиях смешанной экономики любое действие правительства прямо угрожает кому-то и косвенно — всем. Любое государственное вмешательство в экономику в том и состоит, что одним предоставляется незаслуженное преимущество за счет других. Каким же критерием справедливости должно руководствоваться «правительство консенсуса»? Тем, насколько велика группа, поддерживающая потерпевших.

Перейдем к последней фразе Уиккера: «Следовательно, приемлемые политические идеи должны учитывать взгляды других; именно это и подразумевается под политической умеренностью».

Что же здесь подразумевается под «взглядами других»? Кого именно? Поскольку это не взгляды индивидуумов и не взгляды меньшинств, можно сделать только один вывод: каждая «большая часть населения» должна учитывать взгляды других «больших частей». Но представьте себе, что группа социалистов хочет национализировать все заводы, а группа промышленников хочет удержать свою собственность. Как может каждая из этих групп «учитывать» взгляды другой? В чем проявится «умеренность»? Где эта «умеренность» в конфликте между группой людей, требующих государственных дотаций, и группой налогоплательщиков, которые могут найти для своих денег иное применение, или в конфликте между представителем меньшинства, скажем — негром в южных штатах, который считает, что у него есть неотъемлемое право на справедливое судебное разбирательство, и представителями большинства — расистами, уверенными, что «общее благо» общины позволяет им его линчевать? Какова «умеренная позиция» в конфликте между мной и коммунистом (или между нашими последователями), если я убеждена, что у меня есть неотъемлемое право на жизнь, свободу и счастье, а он убежден, что «общее благо» государства позволяет ему ограбить меня, поработить и убить?

Между противоположными принципами не может быть никакой «золотой середины», никакого компромисса. В области разума или нравственности нет места такому понятию, как «умеренность». Но именно разум и нравственность — те категории, которые отменила идеология, именуемая «властью консенсуса».

Защитники ее ответят, что любая идея, не допускающая компромисса, это «экстремизм» или разновидность «экстремизма»; что любая бескомпромиссная позиция — это зло; что консенсус «распространяется» только на те идеи, которые допускают «умеренность», а «умеренность» — высшая добродетель, заменяющая разум и нравственность.

Вот вам ключ к пониманию сущности, лейтмотива, истинного смысла обсуждаемой доктрины. Это — культ компромисса. Смешанная экономика просто не может без него существовать. Доктрина «консенсуса» представляет собой попытку преобразить грубые факты такой экономики в идеологическую — или антиидеологическую — систему и снабдить их хоть каким-то обоснованием.

Смешанная экономика смешивает свободу и регулирование без каких-либо принципов, правил или теорий. Поскольку регулирование предполагает и влечет за собой усиление контроля, смесь оказывается взрывоопасной, и в конечном счете приходится либо отказаться от регулирования, либо превратиться в диктатуру. У смешанной экономики нет принципов, которые бы определяли ее стратегии, задачи и законы или ограничивали власть правительства. Единственный принцип, который непременно должен оставаться неназванным и непризнанным, заключается в том, что ничьи интересы не защищены. Интересы выставлены на аукцион, и все что угодно отойдет тому, кто сможет удрать с добычей. Такая система или, точнее, антисистема делит страну на постоянно растущее число враждебных лагерей. Экономические группы воюют друг с другом за самосохранение, чередуя защиту и нападение, как и требует закон джунглей. В политическом плане смешанная экономика сохраняет видимость организованного общества с подобием закона и порядка, в экономическом же равнозначна хаосу, столетиями царившему в Китае, когда банды разбойников грабили страну, истощая ее производительные силы.

Смешанная экономика — это правление влиятельных групп, оказывающих давление на политику. Это безнравственная и узаконенная гражданская война особых интересов и лобби, стремящихся заполучить кратковременный контроль над законодательным аппаратом и урвать себе какую-нибудь привилегию за счет всех остальных, сделав это государственной властью, то есть силой. Там, где нет прав личности и каких бы то ни было моральных и правовых принципов, единственной надеждой смешанной экономики сохранить слабое подобие порядка, обуздать беспощадные, безгранично алчные группировки, порожденные ею же самой, и помешать тому, чтобы узаконенное воровство превратилось в противозаконный грабеж, когда все грабят всех, становится компромисс, по всем вопросам, во всех сферах — материальной, духовной, интеллектуальной. Предполагается, что именно он не дает ни одной группировке зайти слишком далеко в своих требованиях и развалить всю подгнившую структуру. Если эта игра продолжится, ничто не сможет остаться прочным, непоколебимым, абсолютным, неприкосновенным; всё и все должны будут стать гибкими, податливыми, неопределенными, приблизительными. Чем же будут они руководствоваться в своих действиях? Выгодой текущего момента.

Опасность для смешанной экономики представляет только одно — любая ценность, добродетель или идея, не идущая на компромисс. Угрожает ей только непреклонный человек, непреклонная группа, непреклонное движение. Враждебна ей только честность.

Стоит ли говорить, кто всегда будет победителем, а кто — побежденным в такой игре?

Понятно, какое единство (консенсус) здесь требуется. Это — единство молчаливого согласия на то, что все покупается, все продается (или «участвует в деле»), а то, что продать нельзя, попадает в дебри эксплуатации, манипуляции, лоббирования, обмена, рекламы, взаимных уступок, вымогательства, взяточничества, предательства, то есть слепого случая, как на войне, где стремятся получить привилегию законно убивать законно обезоруженных жертв.

Заметим, стремление это наделяет всех игроков общим и основным свойством. Все заинтересованы в правительстве с безграничной властью, достаточно сильном, чтобы нынешние и будущие победители смогли получить все, что они хотят, и выйти при этом сухими из воды. Такое правительство не связано никакой политикой или идеологией; оно накапливает власть ради власти, то есть ради любой «большой» группы, которая на время к власти придет, чтобы навязать обществу нужные ей законы. Поэтому «компромисс» и «умеренность» применимы к чему угодно, кроме одного — любой попытки ограничить государственную власть.

Вспомните, какие потоки брани, проклятий, истеричной ненависти обрушивают «умеренные» на защитников свободы, то есть капитализма. Вспомните, что определения «экстремальный центрист» или «воинствующий центрист» используются всерьез и без колебаний. Вспомните необузданно злобную клеветническую кампанию против сенатора Голдуотера, в которой звучали нотки паники, охватившей «умеренных», «центристов», «популистов», когда они испугались, что реальное прокапиталистическое движение положит конец их игре. Движения этого, между прочим, пока что нет, Голдуотер не защищал капитализма, а его бессмысленная, нефилософская, неинтеллектуальная кампания только помогла сторонникам «консенсуса» укрепить свои позиции. Но здесь важна сама паника; она позволяет оценить их хваленую «умеренность», их «демократичное» уважение к свободе выбора, их терпимость к несогласным.

В письме в The New York Times (от 23 июня 1964 года) один профессор-политолог, опасающийся, что кандидатуру Голдуотера выставят на выборах, говорит:

«Настоящая опасность — в разногласиях, которые вызовет его кандидатура. ...Если ее выставят, результатом будет разрозненный и ожесточенный электорат. ...Чтобы действовать эффективно, американскому правительству требуется высокая степень консенсуса и согласие обеих партий по базовым вопросам».

Когда и кто счел этатизм основным принципом Америки? Кто решил, что его следует ставить выше дискуссии и расхождений во мнениях, чтобы самые главные вопросы никогда уже не поднимались? Не похоже ли это на однопартийное правительство? Профессор не уточняет.

Автор другого письма в The New York Times (от 24 июня 1964 года), подписавшийся «Либеральный демократ», пошел немного дальше:

«Пусть американский народ сделает свой выбор в ноябре. Если подавляющее большинство проголосует за Линдона Джонсона и демократов, то Федеральное правительство сможет, не нуждаясь ни в каких предлогах, продолжать политику, которой ожидают от него миллионы негров, безработных, пожилых, больных и людей с иными проблемами и недугами, не говоря уже о наших международных обязательствах.

Если нация выберет Голдуотера, то возникнет вопрос, стоит ли дальше заботиться о такой нации. Вудро Вильсон однажды сказал, что можно быть слишком гордым, чтобы драться; сам он тогда был вынужден воевать. Давайте же раз и навсегда выясним этот вопрос, пока еще мы можем сражаться избирательными бюллетенями, а не пулями».

Имел ли в виду этот джентльмен, что, если мы не проголосуем так, как он хочет, он будет стрелять? Здесь я знаю не больше вашего.

Газета The New York Times, которая была открытым сторонником «власти консенсуса», любопытным образом прокомментировала победу президента Джонсона. Редакционная статья от 8 ноября 1964 года гласит:

«Неважно, насколько грандиозной была победа на выборах — а она была грандиозной. Правительство не может просто плыть на гребне народной волны, в море банальных обобщений и восторженных обещаний. ...Теперь, когда оно получило широкую народную поддержку, у него есть и моральный, и политический долг не пытаться быть всем для всех, а приступить к жесткому, определенному, целенаправленному курсу действий».

Куда этот курс направлен? Если избирателям не предлагали ничего, кроме «банальных обобщений и восторженных обещаний», как можно называть результаты голосования «широкой народной поддержкой»? Что «поддерживал народ» — неназванный политический курс, политический карт-бланш? Если Джонсон одержал грандиозную победу, пытаясь «быть всем для всех», чем же он должен быть сейчас и для кого, каких избирателей он должен разочаровать и предать и что останется от широкого общественного консенсуса?

С моральной и философской точки зрения эта статья в высшей степени неоднозначна и противоречива, но она становится понятной и последовательной в контексте нашей антиидеологии. Эта идеология не ждет от президента особой программы или политического курса. Он просит у избирателей только карт-бланш на власть. Дальнейшее зависит от игры влиятельных группировок, которую все должны понимать и поддерживать, но не упоминать. Чем будет президент и для кого, зависит от случайностей игры и от «больших частей населения». Его дело — удерживать власть и раздавать блага.

В 1930-е годы у «либералов» была программа широких социальных реформ и боевой дух. Они выступали за плановое общество, рассуждали об абстрактных принципах, выдвигали теории, преимущественно социалистического толка, и очень огорчались, если их обвиняли в том, что они увеличивают полномочия власти. Почти все они уверяли оппонентов, что правительственная власть — только временное средство для достижения «благородной цели», освобождения индивидуума от рабства материальных потребностей.

Сегодня в «либеральном» лагере никто уже не говорит о плановом обществе; долгосрочные проекты, теории, принципы, абстракции и «благородные цели» нынче не в моде. Современные «либералы» высмеивают политиков, которые мыслят такими масштабными категориями, как общество или экономика в целом. Сами они занимаются единичными, конкретными, ограниченными во времени проектами и потребностями, не думая о цене, сопутствующих обстоятельствах и последствиях. Когда их просят определить свою позицию, они всегда определяют ее как «прагматическую», а не «идеалистическую». Они крайне враждебно относятся к политической философии; они бранят политические концепции, называя их «ярлыками», «этикетками», «мифами», «иллюзиями», и сопротивляются любой попытке «навесить ярлык» на них, то есть как-то определить их собственные взгляды. Они агрессивно противятся теориям, и, хотя еще можно еле-еле разглядеть на них мантию интеллектуальности, противятся они и разуму. Единственный остаток былого «идеализма» заключается в том, что они устало, цинично, ритуально повторяют потрепанные «гуманистические» лозунги, когда требуют обстоятельства.

Цинизм, неуверенность и страх стали отличительными чертами той культуры, которой эти «либералы» управляют до сих пор за неимением лучших кандидатов. Единственный компонент их идеологического инструментария, не покрывшийся ржавчиной, а наоборот, становящийся грубее и очевиднее с каждым годом, — страсть к авторитарной, даже тоталитарной государственной власти. Это не горение борца за идею и не страсть фанатика-миссионера, а, скорее, тусклый отсвет в остекленевших глазах безумца. Оцепенелое отчаяние давно заглушило его воспоминания о цели, но он цепляется за свое тайное оружие, упорно веря, что «должен же быть какой-то закон» и все будет хорошо, как только кто-нибудь закон примет, а любую проблему можно решить волшебной властью грубой силы.

Таковы теперь интеллектуальное состояние и идеологическая направленность нашей культуры.

А сейчас я предлагаю вернуться к вопросу, поставленному мной в начале дискуссии. К какой из двух разновидностей этатизма мы движемся, к социализму или к фашизму?

Для ответа позвольте мне представить на ваше рассмотрение отрывок из редакционной статьи изWashington Star за октябрь 1964 года). Эта красноречивая смесь правды и дезинформации — типичный образчик современной политической мысли:

«Социализм — это просто государственная собственность на средства производства. Ничего подобного не предлагал ни один кандидат в президенты, и не предлагает сейчас Линдон Джонсон. [Верно. — Здесь и далее —А.Р.]

Однако в американском законодательстве есть целый ряд актов, которые увеличивают либо государственное регулирование частного бизнеса, либо государственную ответственность за благосостояние граждан. [Верно.] Именно они вызывают предостерегающие возгласы «Социализм!».

Помимо положения Конституции о федеральном регулировании торговли между штатами, такое «вторжение» правительства в область рыночных отношений начинается с антитрестовского законодательства. [Очень верно.] Именно ему мы обязаны тем, что еще существует капитализм свободной конкуренции, а картельного капитализма у нас нет. [Неверно.] Поскольку социализм, так или иначе, порождается картельным капитализмом [неверно], можно с уверенностью полагать, что правительственное вмешательство в сферу бизнеса фактически предотвратило социализм. [Хуже чем неверно.]

Что касается законодательства о социальном обеспечении, то оно — за много световых лет от контроля над человеком «от колыбели до гроба», свойственного современному социализму. [Не совсем верно.] Оно скорее похоже на простое человеческое участие к ближнему, чем на идеологическую программу». [Вторая половина этой фразы верна, это не идеологическая программа. Что до первой, простое участие обычно не выражается в виде пистолета, направленного на бумажник и сбережения ближнего.]

В статье не упомянуто, конечно, что система, при которой государство не национализирует средства производства, но захватывает полный контроль над экономикой, называется фашизмом.

Да, сторонники социального обеспечения — не социалисты, они никогда не стремились к социализации частной собственности, а хотели «сохранить» частную собственность с государственным контролем над ее использованием и переходом от владельца к владельцу. Но это и есть основная характеристика фашизма.

Перед нами еще один источник. Он не столь наивен, как предыдущий, его неправда изощреннее. Это фрагмент из письма в The New York Times (от 1 ноября 1964 года), написанного профессором экономистом:

«Какой бы критерий ни взять, Соединенные Штаты сегодня теснее связаны с частным предпринимательством, чем, наверно, любая другая индустриальная держава, и даже отдаленно не напоминают социалистическую систему. В понимании ученых, занимающихся сравнительным исследованием экономических систем, социализм отождествляется с глобальной национализацией, доминированием государственного сектора, сильным кооперативным движением, уравнительным распределением доходов, тотальным социальным обеспечением и центральным планированием.

В Соединенных Штатах не было национализации, мало того — все заботы правительства всегда были обращены к частному предпринимательству. ..

Распределение доходов в нашей стране — одно из самых несправедливых среди других развитых стран; всевозможные уклонения от уплаты налогов притупили умеренную прогрессивность нашей налоговой системы. Прошло 30 лет после «Нового курса», и социальное обеспечение в США находится на очень невысоком уровне, если сравнивать с всеобъемлющей системой социальной защиты и планами государственного жилищного строительства во многих европейских странах. Никакой полет фантазии не позволит представить проблему этой кампании как альтернативу между капитализмом и социализмом или между свободной и плановой экономикой. Вопрос — В выборе между двумя различными концепциями роли государства в рамках сугубо частного предпринимательства».

Роль государства в системе частного предпринимательства сродни роли полицейского, который защищает права личности (включая право на собственность), защищая людей от физического насилия. В условиях свободной экономики правительство не должно ни контролировать, ни регулировать, ни принуждать граждан, ни вмешиваться в их экономическую деятельность.

Мне неизвестно, каких политических взглядов придерживается автор данного письма; он может называть себя «либералом» или сторонником капитализма. Если верно последнее, я должна сказать, что его взгляды, разделяемые, кстати, многими «консерваторами», больше вредят идее капитализма, чем взгляды ее открытых противников.

Такие «консерваторы» рассматривают капитализм как систему, совместимую с государственным регулированием, что способствует самым опасным недоразумениям. Чистого капитализма при полном государственном невмешательстве еще нигде не было; толике (ненужного) правительственного контроля позволили разбавить исходную американскую систему (скорее по ошибке, чем по теоретическому замыслу) — и все же такой контроль был незначительной помехой, смешанная экономика в ХIХ веке была преимущественно свободной, и эта беспрецедентная свобода привела к беспрецедентному прогрессу. Как наглядно показала история двух предшествующих столетий, принципы, теория и реальная практика капитализма основаны на свободном, нерегулируемом рынке. Ни один защитник капитализма не позволит себе обойти точное значение термина «laissez-faire», а также точное значение термина «смешанная экономика», в котором явственно видны два противоположных элемента, входящих в эту смесь, — экономическая свобода, то есть капитализм, и правительственный контроль, то есть этатизм.

На протяжении многих лет нам упорно навязывали марксистскую концепцию, согласно которой все правительства — орудия классовых экономических интересов и капитализм — не свободная экономика, а система правительственного контроля на службе привилегированного класса. Эту концепцию внедряли, чтобы деформировать экономику, переписать историю и стереть из памяти саму возможность свободной страны, где экономику не контролируют. Поскольку система, допускающая номинальную частную собственность под тотальным правительственным контролем, это не капитализм, а фашизм, то забвение свободной экономики предоставит нам выбор между фашизмом и социализмом (или коммунизмом). Все этатисты мира, самых разных видов и мастей, изо всех сил стараются убедить нас, что другой альтернативы нет. (Их общая цель — уничтожить свободу, а потом уж они смогут бороться друг с другом за власть.)

Таким образом, взгляды профессора экономики и многих «консерваторов» льют воду на мельницу пагубной левой пропаганды, которая приравнивает капитализм к фашизму.

Но в логике событий есть горькая справедливость. Эта пропаганда привела к результату, быть может, выгодному для коммунистов, но прямо обратному ожиданиям «либералов», апологетов «государства всеобщего благоденствия» и социалистов, которые разделяют вину за ее распространение. Левая пропаганда не дискредитировала капитализм, но обелила и замаскировала фашизм.

Мало кто готов у нас поддерживать, защищать или хотя бы понимать капитализм; и все же еще меньше тех, кто готов отказаться от его преимуществ. Если нам скажут, что капитализм совместим с конкретным регулированием, которое служит нашим конкретным интересам (идет ли речь о правительственных подачках, или о прожиточном минимуме, или о поддержке цен, или о субсидиях, или об антимонопольных законах, или о цензуре на порнофильмы), мы поддержим эти программы, убеждая себя, что получим всего лишь «модифицированный» капитализм. По вине невежества, замешательства, увиливания, нравственной трусости и умственного банкротства страна, питающая к фашизму истинное отвращение, незаметными шажками движется не к социализму или еще какому-либо альтруистическому идеалу, но к неприкрытому, жестокому, хищническому, жадному до власти строю, который де-факто и есть фашизм.

Нет, мы еще не достигли этой стадии, но совершенно очевидно, что мы давно уже не «система сугубо частного предпринимательства». Сейчас мы представляем собой распадающуюся, больную, опасно нестабильную смешанную экономику, беспорядочную смесь социалистических схем, коммунистических влияний, фашистского контроля и тающих остатков капитализма, который все еще платит по всем счетам; и весь этот клубок катится к фашистскому государству.

Посмотрим на теперешнее правительство. Я думаю, меня не обвинят в пристрастности, если я скажу, что президент Джонсон — не философ. Конечно, он не фашист, не социалист и не сторонник капитализма. Идеологически он — никто. На основании его биографии и единодушия его сторонников можно сказать, что само понятие идеологии к нему неприменимо. Он — политик, что очень опасно, но весьма характерно для сегодняшней ситуации. Он — почти литературное, архетипическое воплощение идеального лидера в стране со смешанной экономикой: правитель, любящий власть ради власти, прекрасно манипулирующий влиятельными группировками, стравливающий их между собой, раздающий улыбки, хмурые взгляды, милости, особенно милости неожиданные, и не глядящий дальше следующих выборов.

Ни президент Джонсон, ни какая-либо из влиятельных группировок не будут поддерживать социализацию промышленности. Как и его предшественники в Белом доме, Джонсон понимает, что предприниматели — дойные коровы смешанной экономики, и не хочет их уничтожать. Наоборот, он хочет, чтобы они процветали и финансировали его программы социального обеспечения (которые нужны для победы на следующих выборах), а сами ели у него из рук, что им, кстати сказать, очень нравится. Лобби бизнесменов несомненно получит причитающуюся ему долю влияния и признания, равно как и лобби трудовиков, или фермеров, или любой другой «большой части населения», но на тех условиях, какие поставит президент. Особенно преуспеет он в воспитании и поддержке того типа предпринимателей, который я называю «аристократией по протекции». Это не социалистическая модель, а модель, типичная для фашизма.

Политический, интеллектуальный и моральный аспекты политики Джонсона по отношению к предпринимателям выразительно обобщены в одной статье, опубликованной в New York Times (от 4 января 1965 года):

«Старательно “ухаживая” за деловыми кругами, мистер Джонсон показал, что он — отъявленный кейнсианец. В отличие от президента Рузвельта, который наслаждался борьбой с предпринимателями, пока Вторая мировая война не вынудила его пойти на перемирие, и президента Кеннеди, который тоже вызывал враждебность у деловых кругов, президент Джонсон долго и упорно стремился к тому, чтобы бизнесмены пополнили ряды его сторонников и поддержали его проекты.

Кампания по сближению с предпринимателями может вызвать неудовольствие у многих кейнсианцев, и тем не менее это Кейнс чистой воды. Ведь именно лорд Кейнс, которого американские бизнесмены поначалу считали макиавеллистом и вообще фигурой опасной, предложил несколько мер, нормализующих отношения между президентом и деловыми кругами.

Свои взгляды он изложил в письме к президенту Рузвельту, на которого снова напали предприниматели из-за экономического спада, произошедшего годом раньше (1937).

Лорд Кейнс, всегда искавший пути, на которых можно преобразить капитализм ради его спасения, признал, что доверие деловых кругов очень важно, и постарался убедить в этом Рузвельта.

Он объяснял президенту, что бизнесмены — не политики и относиться к ним нужно соответственно. “Они гораздо мягче политиков, — писал он, — их можно в одно и то же время очаровать и напугать перспективой известности, их легко убедить стать «патриотами». Они смущены, ошеломлены, напуганы, но изо всех сил стараются бодро выглядеть. Они тщеславны, но совсем не уверены в себе и трогательно отзывчивы на доброе слово...” Лорд Кейнс был уверен, что Рузвельт сможет их приручить и подчинить, если будет следовать простым кейнсианским правилам.

“Вы сможете делать с ними все что угодно, — продолжал он, — если будете обращаться даже с самыми крупными из них не как с волками и тиграми, а как с домашними животными, хотя и плохо воспитанными и не выдрессированными так, как Вам бы хотелось”.

Президент Рузвельт не откликнулся на совет Кейнса, равно как и президент Кеннеди. А президент Джонсон, по всей видимости, принял его к сведению. ...Ласковыми словами и одобрительными похлопываниями по плечу ему удалось приручить деловые круги. Надо думать, Джонсон согласен с лордом Кейнсом в том, что вражда с предпринимателями ни к чему не приведет. Как писал Кейнс, “если Вы доведете их до угрюмого, упрямого, запуганного состояния, свойственного домашним животным, с которыми неправильно обращаются, рынок не поможет нести бремя нации, и в конце концов общественное мнение склонится на их сторону”».

Мнение согласно которому предприниматели сродни «домашним животным», несущим «бремя нации» и «приручаемым» президентом, совершенно несовместимо с идеологией капитализма. Неприменимо оно и к социализму, поскольку в социалистическом государстве нет предпринимателей. Зато оно выражает самую суть фашистской экономики, то есть отношений между миром бизнеса и правительством в фашистском государстве.

В какие бы слова это ни обряжать, именно таков истинный смысл любой разновидности «преобразованного» («модифицированного», «модернизированного», «гуманизированного») капитализма. Согластно этим доктринам «гуманизация» состоит в превращении определенных (самых полезных) членов общества во вьючных животных.

Формула обмана и укрощения жертвенных животных повторяют сегодня все чаще и настойчивее; а гласит она, что предприниматели должны смотреть на правительство не как на врага, но как на партнера». Понятие «партнерства» между частной группой и должностными лицами, между миром бизнеса и правительством, между производством и принуждением — лингвистическая ложь («антиконцепт»), типичная для фашистской идеологии, которая считает силу сущностью и высшим судьей любых, человеческих отношений.

«”Партнерство” — это неприличный эвфемизм, обозначающий “правительственный“ контроль” не бывает партнерства между вооруженными бюрократами и беззащитными частными лицами, у которых нет выбора, кроме подчинения. Какие могут быть шансы в конфликте с „партнером”, любое слово которого — закон? Возможно, он выслушает вас (если ваша группа поддержки достаточно представительна но потом обратит свою благосклонность на кого-нибудь другого и пожертвует вашими интересами. За ним — последнее слово и законное “право” заставить вас подчиниться под дулом пистолета, так как ваша собственность, работа, будущее, сама ваша жизнь находят в его власти в этом ли смысл “партнерства”?(1)

Однако среди бизнесменов, и в любой другой профессиональной группе находятся люди, которым такая перспектива нравится.

((1). Fascist New Frontier. New York: Nathaniel Branden Institute, Rand Ayn- 1963.)

Они страшатся конкуренции свободного рынка и с радостью приветствуют всесильного «партнера», который лишит их более способного конкурента всех преимуществ; они хотят делать карьеру не по заслугам, а по протекции, жить не по праву, а по милости. Такие бизнесмены ответственны за то, что у нас принимают антимонопольные законы и до сих пор их поддерживают.

Немало бизнесменов-республиканцев на последних выборах переметнулось на сторону президента Джонсона. Вот несколько любопытных наблюдений из опроса, проведенного New York Times (от 16 сентября 1964 года):

«Результаты опросов в пяти городах на промышленном Северо-Востоке и Среднем Западе обнаруживают разительные расхождения в политических взглядах между представителями крупных корпораций и мелкими и средними предпринимателями. ...Среди бизнесменов, собирающихся впервые в жизни проголосовать за демократа, большинство работает в крупных корпорациях. ...Наибольшую поддержку президенту Джонсону выражают 40-50-летние бизнесмены.... Многие бизнесмены этого возраста говорят, что не видят, чтобы улучшилось отношение к Джонсону более молодых коллег. Опросы 30-летних подтвердили это наблюдение. ...Сами молодые сотрудники компаний с гордостью говорят о том, что их поколение первым пресекло и повернуло вспять тенденцию к либерализации молодежи. ...Разногласия между мелкими и крупными предпринимателями проявились особенно явственно в вопросе о дефиците бюджета. Представители гигантских корпораций гораздо более склонны согласиться с тем, что дефицит бюджета иногда необходим и даже желателен. Типичный же представитель мелкого бизнеса относится к дефицитному расходованию с особым презрением».

Эти данные позволяют нам понять, чьи интересы учитывает смешанная экономика и что она делает с начинающими и молодыми бизнесменами.

Важный аспект предрасположенности к социализму состоит в желании стереть границу между заработанным и незаработанным и, следовательно, не видеть разницы между такими бизнесменами, как Хэнк Риарден и Оррен Бойль. Для ограниченной, близорукой, примитивной социалистической ментальности, которая требует «перераспределения богатств», не думая об их происхождении, враги — это все богачи, независимо от того, как они разбогатели. Стареющие, седеющие «либералы», которые были «идеалистами» в 30-х годах, цепляются за иллюзию, будто мы движемся к какому-то социалистическому государству, враждебному к богатым и благосклонному к бедным, отчаянно стараясь не видеть, каких богачей мы искореняем и какие остаются и процветают в системе, которую они же сами и создали. Над ними жестоко пошутили — их «идеалы» вымостили дорогу не к социализму, а к фашизму. Все их усилия помогли не беспомощно и безмозгло добродетельному «маленькому человеку», герою их убогого воображения и изношенной фантазии, а худшему представителю хищных богачей, разбогатевшему благодаря политическим привилегиям, который всегда рад нажиться на коллективном «благородном начинании». При капитализме у такого богача никаких шансов нет.

Любая форма этатизма — социализм, коммунизм, фашизм — уничтожает создателя капиталов, Хэнка Риардена, а паразиты, Оррены Бойли, становятся привилегированной «элитой» и получают максимальную прибыль при этатизме, в особенности при фашизме. (Когда речь идет о социализме, это Джеймсы Таггерты; когда речь идет о коммунизме — Флойды Феррисы.) То же самое относится к их психологическим двойникам среди бедноты и промежуточных слоев населения.

Особая форма экономической организации, проявляющаяся все более явственно в нашей стране как следствие господства влиятельных группировок, это одна из худших разновидностей этатизма — гильдейский социализм. Он лишает будущего талантливую молодежь, замораживая людей в профессиональных кастах под гнетом суровых правил. Это открытое воплощение главной идеи большинства этатистов (хотя они предпочитают в ней не признаваться): поддерживать и защищать посредственность от более способных конкурентов, сковывать более талантливых, низводить их до среднего уровня. Такая теория не слишком популярна среди социалистов (хотя у нее есть сторонники); самый известный пример ее широкого воплощения в жизнь — фашистская Италия.

В 1930-х годах некоторые проницательные люди говорили, что «Новый курс» Рузвельта представляет собой разновидность гильдейского социализма и больше всего похож на режим Муссолини. Тогда на эти слова не обратили внимания. Сегодня симптомы очевидны.

Говорили и о том, что если фашизм когда-нибудь придет в Соединенные Штаты, то придет он под маской социализма. Советую прочитать или перечитать «У нас это невозможно» Синклера Льюиса, обратив особое внимание на характер, образ жизни и идеологию фашистского лидера Берзелиуса Уиндрипа.

А теперь позвольте мне перечислить (и опровергнуть) несколько стандартных возражений, с помощью которых сегодняшние «либералы» пытаются отмежеваться от фашизма и замаскировать истинную природу поддерживаемой ими системы.

«Фашизм требует однопартийной системы». А к чему приводит на практике «власть консенсуса»? «Цель фашизма — завоевать весь мир». А чего хотят глобально ориентированные, двухпартийные лидеры ООН? И если они достигнут своего, какие позиции они думают занять во властной структуре «единого мира»?

«Фашизм проповедует расизм». Не всегда. Германия при Гитлере стала расистской, Италия при Муссолини — не стала.

«Фашизм — против государства всеобщего благосостояния». Проверьте ваши исходные посылки и почитайте учебники истории. Идею такого государства предложил Бисмарк, политический предок Гитлера. Именно он попробовал купить лояльность одних групп населения с помощью денег, полученных от других групп. Позвольте напомнить, что полное название нацистской партии — «Национал-социалистическая рабочая партия Германии».

Позвольте также привести несколько отрывков из политической программы этой партии, принятой в Мюнхене 24 февраля 1920 года:

«Мы требуем, чтобы правительство ваяло на себя обязательство прежде всего прочего обеспечить гражданам возможность устроиться на работу и зарабатывать на жизнь.

Нельзя допускать, чтобы действия индивидуума вступали в противоречие с интересами общества. Деятельность индивидуума должна ограничиваться интересами общества и служить всеобщему благу. В связи с этим мы требуем... положить конец власти материальных интересов.

Мы требуем участия в прибылях на крупных предприятиях.

Мы требуем значительного расширения программ по уходу за пожилыми людьми.

Мы требуем... максимально возможного учета интересов мелких предпринимателей при закупках для центральных, земельных и муниципальных властей. Чтобы дать возможность каждому способному и трудолюбивому [гражданину] получить высшее образование и добиться руководящей должности, правительство должно всесторонне расширить нашу систему государственного образования... Мы требуем, чтобы талантливые дети из бедных семей могли получать образование за государственный счет. <...>

Правительство должно усовершенствовать систему здравоохранения, взять под защиту матерей и детей, запретить детский труд... максимально поддерживать все организации, нацеленные на физическое развитие молодежи. [Мы] боремся с меркантильным духом внутри и снаружи и убеждены в том, что успешное возрождение нашего народа возможно только изнутри и только на основе принципа: общее благо прежде личного блага»(1).

Есть, правда, одно отличие того фашизма, к которому мы движемся, от того, который разрушил Европу: наш фашизм — не воинствующий. Это не организованное движение крикливых демагогов, кровавых головорезов, третьесортных интеллектуалов и малолетних преступников. У нас он — усталый, изношенный, циничный и напоминает не бушующую стихию, а скорее тихое истощение тела в летаргическом сне, гибель от внутреннего разложения.

Было ли это неизбежно? Нет, не было. Можно ли еще это предотвратить? Да, можно. Если вы сомневаетесь в том, что философия способна задавать направления и формировать судьбы человеческих сообществ, посмотрите на нашу смешанную экономику, буквальное воплощение прагматизма прямое порождение этой доктрины и тех, кто вырос под ее влиянием. Прагматизм утверждает, что нет объективной реальности и вечной истины, абсолютных принципов, осмысленных абстракций и устойчивых концепций. Все можно произвольно менять, объективность состоит из коллективной субъективности, истина — то, что люди хотят считать истиной; и то, что мы хотим видеть в реальности, реально существует, если только консенсус так решит.

Хотите избежать окончательной катастрофы? Распознайте и отвергните именно этот тип мышления, каждую из его посылок в отдельности и все их вместе. Тогда вы осознаете связь философии с политикой и с вашей повседневной жизнью. Тогда вы поймете и заучите, что ни одно общество не может быть лучше своих философских истоков. И тогда, перефразируя Джона Голта, вы будете готовы не вернуться к капитализму, а открыть его.

1 Der Nalionalsozialismus Dokumenlc 1933-1945 // Ed. by Walther Hofer. Frankfurtam Main: Fischer Butherei, 1957. P. 29-31

Первый призыв в Партию Свободы

GelogKh — Tue, 24 May 2011 09:56:06 +0000

Первый призыв в Партию Свободы GelogKh вт, 05/24/2011 - 13:56

С 23 мая по 1 июня Партия Свободы объявляет первый призыв сторонников в свои ряды. Присоединяйся к Партии и покажи паразитам чего стоят свободные люди! Сделай это ради себя, ради своих близких и друзей, ради своего будущего. Вместе мы победим

В Партии Свободы хватит работы для каждого. Мы создали собственное интернет-радио - первый в России объективный анализ происходящих событий в стране и мире. Становись сторонником Партии и ты получишь право поделиться со своими друзьями своей точкой зрения на актуальные события в стране и сообщить о важных новостях. А, быть может, ты именно тот, кто сможет вести популярную передачу на радио, которая привлечет в наши ряды новых сторонников!

Мы ведем постоянную агитационную работу. У нас есть много врагов, которые пытаются исказить представление о нас и тем самым дискредитировать наши идеи. Присоединяйся и ты сможешь оперативно с другими участниками принимать участие в пропагандистской работе.

В Партии Свободы есть место для любых твоих инициатив. Предложи свои идеи другим сторонникам Партии и вместе с ними примись за их реализацию

Наша Партия изменит Россию. Мы защитим свободу и обеспечим безопасность на улицах. Мы уничтожим паразитов как класс и дадим людям возможность достойной жизни. Присоединяйтесь к нам и мы вместе c Вами возьмем власть в свои руки!

Вы можете присоединиться к числу сторонников "Партии Свободы", заполнив анкету на сайте, либо принять участие в призывном заседании штаба Партии, которое состоится 28 мая с 15 часов в Санкт-Петербурге по адресу Невский 22/24 (5-й этаж, большая комната переговоров, контактный телефон: +7 905 2001365).

Обращение Ярослава Романчука к участникам Чтений Адама Смита на RLN.FM

GelogKh — Tue, 03 May 2011 10:12:06 +0000

Обращение Ярослава Романчука к участникам Чтений Адама Смита на RLN.FM GelogKh вт, 05/03/2011 - 14:12

На RLN.FM выложили обращение Ярослава Романчука. Очень интересное выступление, особенно для тех, кого интересуют вопросы стратегии либертарианского движения.

Новости Свободы

GelogKh — Sat, 30 Apr 2011 08:58:01 +0000

Новости Свободы GelogKh сб, 04/30/2011 - 12:58

Дайджест "Новостей Свободы" от 29 апреля

На сайте Радио Liberty News действует новостная служба:

Королевская свадьба. Почем монархия в Британии?

- "Не накладывая лапу" Государство намерено вытересть об интернет ноги. Слова и дела правительственного вмешательства в глобальную сеть.

- Госдума запрещает частных "приставов". Почему мешают коллекторы?

- В Роскосмосе заменили главу. Спасёт ли это русскую космонавтику?

- Российский спорт будет спасать частная корпорация. Минспорта пора остаться в истории.

- Собянин вынашивает новый план удара по бизнесу в столице. Священный поход против уличной рекламы вернёт Москву в средние века.

- Венгерская прокуратура раскроет особенность социалистического курса. Чем левые правительства отличаются от правых?

- Будущий президент России обозначен - что ждать россиянам после 2012 года?

- Сексуальный рай в Госдуме - сексшоп на Охотном ряду.

- Россиянам опять запретили покупать мясо. Что дают командировки в Бразилию Россельхознадзора?

Следите за новостями мира вместе с Liberty News!

Новости Свободы

GelogKh — Fri, 29 Apr 2011 07:39:20 +0000

Новости Свободы GelogKh пт, 04/29/2011 - 11:39

Дайджест "Новостей Свободы" от 28 апреля

На сайте Радио Liberty News опрос недели: от кого завист Россия?
А так же другие главные новости:

- Чёрная дыра Кавказа - Кадыров требует полтриллиона сверху. Поможет ли это чеченской экономике?

- ЦентроБанк защищает россиян запрещая им валютный обмен.

- Рост акцизов на алкоголь и табак в ближайшее время составит 30%. Всё лучше чем новые налоги.

- Промывать мозги - дорогое удовольствие. Селигер-2011 обойдётся налогоплательщикам в сто миллионов рублей.

- Москомнаследие назвало действия застройщика в центре Москвы вандализмом. "Вандал!" кричали настоящие вандалы.

- Импичмент Ахмадинежаду становится реальностью. Что стоит за возможным устранением президента Ирана?

- Правительство вводит запрет на экспорт бензина и предпринимает массу иных мер что бы переложить ответственность за топливный кризис на других.

- С 2013 года в России будет запрещено пиво в пластиковой таре - когда Таможенный союз становится проклятьем.

- Российского лётчика за контрабанду посадят лет на 40 - новые русские мученники.

- Ярослав Романчук на RLN.FM: Бернанке надо уйти в отставку и съесть свой учебник.

- Новые репрессии против педофилов. Любить детей - преступление?

Следите за новостями мира вместе с Liberty News!

Новости Свободы

GelogKh — Thu, 28 Apr 2011 04:50:53 +0000

Новости Свободы GelogKh чт, 04/28/2011 - 08:50

Дайджест "Новостей Свободы" от 26 апреля

На сайте Радио Liberty News действует новостная служба:

- В Туркменистане отменён обязательный экзамен по "Рухнаме". Антиутопии рядом.

- Мусульманка снялась обнажённой для Playboy - отомстят ли ей фанатики?

- Правительство заморозило экспортные льготы для крупнейших сибирских нефтяных месторождений. Перспективы экспортных пошлин.

- Дежавю в Сирии. Кто хуже - военщина или вандалы?

- Тюремный энергетик сядет на несколько лет или почему российское правосудие нуждается в системных изменениях.

- Обама хочет отбирать у богатых - к чему это приведёт?

- Налоги на ничто - американский конгрессмен предложил облагать продажи в интернет-магазинах

- Дмитрий Медведев намерен покорить мирный атом. Президент хуже Чернобыля?

- Баталии брачного права в Калифорнии - разрешать ли однополые браки?

- Открылся 10-й съезд "Нашей Украины". Натурный пример для российских национал-демократов.

Следите за новостями мира вместе с Liberty News!